Page 1/142

Жан-Мишель Кинодо

Приручение одиночества. Сепарационная тревога в психоанализе

«…– А как это – приручить?

– Это давно забытое понятие, – объяснил Лис. – Оно означает: создать узы.

– Узы?

– Вот именно, – сказал Лис. – Ты для меня пока всего лишь маленький мальчик, точно такой

же, как сто тысяч других мальчиков. И ты мне не нужен. Я для тебя всего только лисица, точно такая же, как сто тысяч других лисиц. Но если ты меня приручишь, мы станем нужны

друг другу. Ты будешь для меня единственный в целом свете. И я буду для тебя один в

целом свете.

– Я начинаю понимать, – сказал Маленький Принц. – Есть одна роза. наверно, она меня

приручила…»[1] Антуан де Сент-Экзюпери. «Маленький Принц».

Jean-Michel Quinodoz

La solitude apprivois?e

L’angoisse de s?paration en psychanalyse

Pr?face de Hanna Segal

Paris

QUADRIGE / PUF

2002

Ouvrage publi? avec le soutien du Centre national du livre – minist?re fran?ais charg? de la cuture

© Presses Universitaires de France, 1991

Книга опубликована при поддержке Центра национальной полиграфии и Министерства

культуры Франции

Предисловие Ханны Сигал

Перевод –

Т. Пушкаревой

В оформлении использован рисунок первого российского психоаналитика И.Д. Ермакова, любезно предоставленный его дочерью М.И. Давыдовой

Предисловие

Page 2/142

Жана-Мишеля Кинодо я знаю с 1978 года, он был членом рабочей клинической группы

усовершенствования, которую я вела в Женеве до 1984 года. С тех пор мы периодически

обсуждали некоторые клинические и теоретические вопросы. На протяжении всех этих лет

его приверженность психоанализу, серьезность в работе и способность продуцировать идеи

неизменно вызывали мое уважение. Представляемая книга прекрасно отражает эти качества.

Автор обращается к проявлениям сепарационной тревоги в клинической практике. В

аналитической литературе, начиная с Фрейда, большое внимание уделялось сепарационной

тревоге, однако немного было написано о том, какую решающую роль играет эта тревога и

защиты против нее в психоаналитическом процессе. Фрейд говорит о черством хлебе, который выпадает на долю аналитика по понедельникам, но не упоминает при этом пациента.

На примере детально описанного клинического материала Ж.-М. Кинодо убедительно

демонстрирует различные формы и содержания сепарационной тревоги, а также работу, необходимую для проработки этой тревоги и понимания защит от нее.

Во второй части рассматриваются основные психоаналитические теории сепарационной

тревоги, начиная с Фрейда, включая Кляйн, Фэйрберна, Винникотта, Балинта, Анну Фрейд, Спитца и Малер. По ходу книги он ссылается и на других авторов.

В последней части книги автор рассматривает вопросы окончания психоанализа и

представляет собственное оригинальное понятие «портанс». Приводятся два неидентичных

словарных определения значения этого слова. Первое определение обозначает силу, необходимую для поддержания структуры материала, – например, фундамента дома; второе

определение используется в физике и обозначает вертикальную силу, которая в комбинации

со скоростью обеспечивает подъем, – например, взлет самолета. По мнению Кинодо, в

результате успешного разрешения сепарационной тревоги пациент приобретает портанс, то

есть комбинацию упомянутых двух свойств, которые становятся крепкой основой внутреннего

мира и способности к духовному подъему. Автор описывает констелляцию внутренних

объектных отношений, которая обеспечивает личности портанс. Обретение этих качеств не

только дает возможность переживать сепарацию и одиночество, но и является источником

жизнерадостности, способности держаться на плаву и стимула к жизни.

Я думаю, «Приручение одиночества» – весьма значимая книга. Клинический подход в ней

сочетается с глубоко научным пониманием теории, рождая новые идеи, которые обогащают и

теорию, и клиническую практику.

Ханна Сигал

Часть первая

Сепарационная тревога в клинической практике

1. Сепарационная тревога в трансферентных[2] фантазиях

«Если хочешь, чтобы у тебя был друг, приручи меня!» Антуан де Сент-Экзюпери. «Маленький

Принц»

Page 3/142

Два лика одиночества

У одиночества два лика: оно может быть очень плохим советчиком, но, если его приручить, может стать бесценным другом. Можно ли приручить одиночество? Возможно ли превратить

его в реальный способ общения с самим собой и с другими?

В этой книге я хочу показать, как, благодаря психоаналитическому опыту, можно пережить и

трансформировать одиночество и каким образом порой враждебное и безысходное чувство

одиночества может постепенно развиться в так называемое прирученное одиночество и

создать основу доверительного общения с самим собой и с другими. По мнению аналитиков, этот переход осуществляется путем проработки сепарационной тревоги и тревоги, связанной

с потерей объекта, и в этом процессе представлены психологическое развитие индивида и

сходное с ним развитие аналитических отношений. Чрезмерная сепарационная тревога

приводит к трагическому страху одиночества и брошенности – источникам психической боли

и аффекта печали, как отмечал Фрейд в 1926 году. Как одиночество, изоляция может

обернуться убийственной бездной:

«Вы в разлуке всего лишь с одним существом, и мир становится безлюден» (А. де Ламартин,

«Одиночество»). Напротив, прирученная сепарационная тревога становится оживляющей

силой: приручение одиночества означает не устранение тревоги, но обучение возможности

смотреть ей в лицо и использовать на благо жизни. Тогда переживание одиночества приносит

убежденность в своей уникальности, в уникальности другого, и отношения с собой и другими

приобретают огромную ценность. Именно так я понимаю Маленького Принца, когда он

говорит розам: «Таким был прежде мой Лис. Он ничем не отличался от ста тысяч других

лисиц. Но я с ним подружился, и теперь он – единственный в целом свете» (Samt-Exupery p.

72).

В этой вводной главе я бы хотел рассмотреть чувство одиночества и сепарационной тревоги

в психоаналитическом контексте. Этот тип тревоги является универсальным фактом

повседневной жизни и воспроизводится в отношениях с личностью аналитика, в сущности, формируя развитие переноса. Сепарационная тревога действительно обладает

отличительными характеристиками в переносе, которым занимается психоанализ. Ввиду

своей бессознательной природы, сепарационная тревога имеет тенденцию к

воспроизведению в качестве инфантильного опыта в настоящих отношениях с

психоаналитиком. Она может быть распознана, возникая в отношениях между анализандом и

аналитиком, что позволяет ее интерпретировать и прорабатывать.

Сепарационная тревога как универсальный феномен

Рассматривая сепарацию в контексте интерперсональных отношений, можно отметить, что

нормальная сепарационная тревога связана с болезненным чувством страха, возникающим

тогда, когда эмоциональные отношения со значимым лицом из близкого окружения

оказываются под угрозой или прерываются. Прерывание может быть результатом потери

эмоциональной связи (утрата любви) или следствием действительной потери значимого

человека. Мы склонны использовать термин «сепарация» для временного перерыва, а

термин «утрата» – в случае окончательного расставания. Вместе с тем фантазии сепарации и

Page 4/142

утраты имеют тенденцию к смешиванию, в подобных случаях сепарация переживается как

утрата.

Хотя сепарационная тревога является универсальным феноменом, в действительности это

настолько глубокое и привычное личное переживание, что необходимы дополнительные

усилия для осознания этого беспокойства, сопровождающего каждый текущий момент нашей

повседневной жизни. Стоит задуматься над тем, какие слова мы говорим, когда приветствуем

друзей и близких после расставания или перерыва в отношениях: «Я так рад снова видеть

тебя… я думал, ты пропал, я волновался, ничего не зная и не имея новостей о тебе… Не

оставляй меня одного…»

Такими словами, в кажущихся тривиальными обстоятельствах, мы выражаем

фундаментальную потребность в эмоциональных отношениях и тоску при мысли о

расставании с теми, кого любим. Поэтому сепарационная тревога является отражением

болезненного ощущения, которое в большей или меньшей мере является осознанным и

сопровождает восприятие быстротечности человеческих отношений, собственного

существования и существования других. В то же время это является структурирующим

переживанием для Эго, поскольку восприятие боли одиночества, во-первых, убеждает нас в

том, что мы существуем в качестве отдельных и уникальных существ, уважающих других, и, во-вторых, в том, что эти другие отличаются от нас. Таким образом, сепарационная тревога

создает основу нашего чувства идентичности и нашего знания о других – тех, кого мы, психоаналитики, привыкли называть «объектом», чтобы отличить их от «субъекта».

Как манифестирует сепарационная тревог

Сепарационная тревога обычно проявляется в эмоциональных реакциях, которые можно

описать, как чувства, возникающие в ситуации расставания (разлуки), когда мы переживаем

одиночество, ощущение брошенности, грусть или злость, фрустрацию или отчаяние. В

зависимости от степени тревоги, эмоциональная реакция на сепарацию может принимать

любую форму аффективного ряда. Эти реакции могут быть выражены относительно слабо, в

форме беспокойства и печали, и могут быть трудно переносимыми, как проявления

психических (депрессия, мания, суицид), функционально-соматических (поражающих

функции) или психосоматических (вызывающих органные повреждения) расстройств.

Сепарационная тревога является одной из наиболее распространенных непосредственных

причин патологических проявлений, ответственных, в частности, за многие формы

психических и соматических заболеваний или несчастных случаев.

Способность сдерживать тревогу (в частности, сепарационную) варьирует, при этом нормой

считается способность данного индивида совладать с тревогой и прорабатывать ее. Тем не

менее, эту способность можно развить, а тревога может возникать в результате действия

внутренних и внешних причин, как мы увидим далее, двух взаимосвязанных факторов. С

другой точки зрения, реагирование на сепарацию или потерю объекта в большинстве случаев

коренится в бессознательном и имеет значение, находящееся вне сознательной сферы

субъекта. Перейдем к рассмотрению этого вопроса.

Между сознательным и бес ознательным

Давайте рассмотрим сепарационную тревогу в терминах сознательных и бессознательных

Page 5/142

психических феноменов – то есть в соответствии с первой топографией Фрейда (Freud, 1915е).

Как правило, при относительно хорошей толерантности к сепарационной тревоге субъект

тревоги в значительной степени осознает, что сепарация касается катектированных

отношений со значимым человеком и переживаемые чувства, к примеру, печаль или

одиночество, имеют отношение к сознательным связям в отношениях с этим человеком.

Общеизвестно, что любая психическая реакция имеет сознательный и бессознательный

компоненты. Однако бессознательные механизмы превалируют, когда тревога чрезмерна, и

тогда субъект защищается от натиска тревоги, изгоняя ее в бессознательное, используя

любые защитные механизмы, такие, как вытеснение, смещение или другие виды защиты.

Далее мы увидим, что при слишком интенсивной тревоге используется расщепление Эго и

отрицание эмоций. В результате действия защитных механизмов, в случае сепарации или

утраты катектированного объекта, субъект, страдающий от сепарационной тревоги, не

осознает, с кем связаны его страдания, или не отдает отчета в своих чувствах.

Например, при чрезмерно болезненной сепарации субъект может сместить чувство печали и

покинутости и переживать их в отношении кого-то другого, не сознавая того, что не

испытывает печали в отношении человека, отсутствие которого действительно является ее

источником. Такого рода смещения чувств часто можно обнаружить в основе парапраксиса.

Упомянутые защитные механизмы смещения и парапраксиса, направленные против

восприятия тревоги, являются феноменами, большей частью ускользающими от

сознательного субъекта. Фрейд назвал «бессознательным» тот уровень, на котором

находятся эти феномены, чтобы отделить их от опыта, воспринимаемого на сознательном

уровне. Стороннему наблюдателю зачастую достаточно легко установить причинные связи

между сепарацией и многочисленными бессознательными проявлениями соответствующего

типа тревоги. Вместе с тем все выглядит совершенно иначе для встревоженного человека, который не способен увидеть какую бы то ни было взаимосвязь между феноменами, ускользающими от него, так как они находятся вне поля сознательного, то есть в

бессознательном. Возвращаясь к упомянутому примеру смещения, сам заинтересованный

человек не осознает того, что направляет свою печаль или гнев на того, кто не является

истинным объектом этих чувств.

В отношении сепарационной тревоги можно наблюдать то же, что обнаружил Фрейд в случае

многих психических заболеваний, – когда человек, имеющий симптомы, связанные с этим

типом тревоги, наконец убеждается в их бессознательных истоках; сознание, оживляясь в

трансферентных отношениях, помогает разрешить эти симптомы. Это один из основных

принципов психоаналитической работы.

Проведем сравнение между скорбью (печалью) и сепарационной тревогой. В случае

нормальной скорби страдающий осознает связь между грустью, сепарацией и потерей

любимого человека, в то время как при патологической скорби эта связь имеет тенденцию

становиться бессознательной: страдающий от сепарации или утраты едва ли дает себе отчет

в том, кого он утратил, или, по меньшей мере, – что он утратил (Freud, 1917 [1915]). Пока

субъект не сможет осознать бессознательные узы, привязывающие его к объекту, невозможно начать проработку скорби, через которую он может отделиться от объекта и

разрешить симптомы. В сравнении с другими подходами к сепарационной тревоге, психоаналитическое исследование является особенно ценным, поскольку дает

потенциальную возможность проработать неосознаваемые феномены.

Фрейд, сепарация и утрата объекта

Page 6/142

Основные бессознательные реакции индивида на сепарацию и утрату объекта были описаны

Фрейдом. На протяжении всей жизни он исследовал истоки этих психологических реакций и

причины их многообразия. Он задавался вопросом о том, что вызывает боль? Что приводит к

возникновению тревоги? Что вызывает патологическую печаль? И какова природа

нормальной печали? Ответы Фрейда содержатся в двух крупнейших работах.

В книге «Печаль и меланхолия» (Freud, 1917е [1915]) Фрейд открывает, что причиной

депрессивной реакции на утрату объекта является частичная идентификация с утраченным

объектом и смешение с ним, как защита от чувства утраты. В «Печали и меланхолии» Фрейд

начинает придавать большее значение отношениям субъекта с внутренними и внешними

объектами, в то время как понятие объекта, так же как и Эго, становится все более

определенным (специфичным). Несколькими годами позже, модифицировав свои прежние

взгляды на происхождение тревоги, используя вторую топографию с новым разделением

психического аппарата на Эго, Супер-Эго и Ид (дополняя первую топографию, согласно

которой осуществлялось деление на сознательное, предсознательное и бессознательное), Фрейд рассматривает тревогу как аффект, переживаемый Эго. Начиная с работы

«Подавление, симптомы и тревога» (Freud, 1926d), он приписывает тревогу фантазиям страха

сепарации или утраты объекта. Фрейд рассматривает тревогу как состояние психической

беспомощности Эго при столкновении с угрозой опасности, возвращающей состояние

психической и биологической беспомощности, переживаемой младенцем в отсутствии

матери, существа любимого и в высшей степени желанного. Таким образом, у Фрейда страх

сепарации является прототипом тревоги.

Потребовалось определенное время для признания этих новых взглядов Фрейда, согласно

которым сепарация и утрата объекта являются превалирующими в причинно-следственных

отношениях тревоги и защитных механизмов; на самом деле некоторые психоаналитики до

сих пор оспаривают их. На мой взгляд, основным камнем преткновения является трудность в

определении роли фантазий в сравнении с реальностью в случае сепарации и утраты

объекта.

Обсуждение этого важного вопроса позволит нам лучше понять возможности

психоаналитического подхода к решению проблемы, лежащей на пересечении реальности и

фантазии, – то есть между внешней и психической реальностью.

Реальность и фантазия сепарации и утраты объект

Проблема отношений между внешней и внутренней реальностью наиболее остро

проявляется в крайне выраженных формах сепарационной тревоги. По-видимому, это

связано с распространенным употреблением термина, подразумевающего реальную

сепарацию или утрату объекта, и склонностью недооценивать роль фантазий, то есть

бессознательных желаний, якобы послуживших причиной исчезновения объекта.

Психоанализ учит рассматривать реальные переживания сепарации не только как факты

действительности, но и как события, которые интерпретируются на языке фантазий. И

наоборот, можно наблюдать, как фантазии и отношения с внутренними образами объектов

оказывают прямое влияние на отношения с реальными людьми через постоянное

двустороннее движение механизмов проекции и интроекции.

Важность фантазий в сравнении с реальностью при сепарационной тревоге и утрате объекта

по-разному оценивалась психоаналитиками. Аналитики, интересующиеся изучением

Page 7/142

последствий реальных случаев сепарации и утраты, естественно, придавали большее

значение пониманию сепарации преимущественно как проблемы отношений с внешней

реальностью, которая находится за пределами специфической сферы психоанализа.

Это относится к работам Анны Фрейд, Спитца и Боулби, посвященных, в частности, сепарации детей от реальных людей и (в трансферентных отношениях) сепарации от

реальной личности аналитика. К примеру, Анна Фрейд считала, что переживание сепарации

от психоаналитика во время анализа снова пробуждает воспоминания о действительных

сепарациях в детстве, оживающих в переносе (Sandler et al., 1980).

Хотя ясно, что в 1926 году Фрейд, приписывая сепарации ведущую роль в возникновении

тревоги, определенно принимал во внимание инстинкты, то есть бессознательные желания

исчезновения объекта, а не только реальность, ему было предъявлено обвинение в

чрезмерном акцентировании роли реальности, в частности, французскими психоаналитиками, например, Лапланшем (Laplanche, 1980). В то время, как Фрейд пытается объяснять

различные значения сепарации в соответствии с важными фазами развития, выделяя

сепарацию рождения, отлучения от груди, утраты фекалий на прегенитальной стадии, Лапланш, соответственно, полагает, что Фрейд адресуется только к первому реальному

событию как к источнику тревоги. На мой взгляд, обращаясь к «похвалам в адрес доктрины

Фрейда» (Laplanche, 1980, р. 144), Лапланш в этом случае заходит слишком далеко в своем

критицизме определенной двусмысленности, которая, по общему признанию, присуща работе

«Подавление, симптомы и тревога». Как и многие аналитики в наши дни, лично я думаю, что

Фрейд в своей новой теории тревоги стремился объяснить различные значения фантазий

сепарации и утраты объекта, варьирующих в зависимости от преобладающих ощущений, телесного и душевного опыта развития младенца, дающего начало фантазиям. Хотя

некоторые формулировки Фрейда носят эмпирический характер, в основе его понимания

лежат потребности и инстинкты, ответственные за травматический характер сепарации или

утраты – потери объекта. Подтверждение этому будет найдено при последующем

рассмотрении материалов книги «Подавление, симптомы и тревога» на страницах этого

исследования.

Для Мелани Кляйн тревога сепарации и потери объекта главным образом связана с

агрессивными фантазиями деструкции объекта. По ее мнению, страх исчезновения объекта

может переживаться в параноидной форме – когда доминирует фантазия о возможности быть

атакованным плохим объектом или, в депрессивной форме, когда фантазия потери

интернализованного хорошего объекта превалирует над страхом быть атакованным плохим

объектом. Поскольку Кляйн придает большое значение внутреннему миру и фантазиям, иногда может возникнуть ощущение, что она недооценивает влияние объектов внешней

реальности, но это не так. Развивая ранние гипотезы Фрейда и Абрахама, она детально

описывает инстинктивные и защитные конфликты, которые, к примеру, при мании и

меланхолии рождают тревогу деструкции и потери объекта (относящуюся к внутренним и

внешним объектам). По моему мнению, кляйнианская концепция роли инстинктов и защит в

фантазиях деструкции объекта позволяет психоаналитику не только достичь лучшего

понимания сложных отношений между внутренними и внешними объектами, но и более точно

и адекватно интерпретировать их в трансферентных отношениях с анализандом.

Преимущества психоаналитического подхода позволяют получить доступ и

трансформировать сознательные и бессознательные психические реакции на сепарацию и

утрату объекта независимо от того, обусловлена ли тревога реальностью или целиком

базируется на фантазиях, являясь результатом подавленных бессознательных желаний. Эти

переживания могут вновь возникать в трансферентных отношениях с психоаналитиком, что

дает возможность для их интерпретации и проработки.

Page 8/142

Сепарационная тревога в отношениях аналитика и анализанда

Точно так же, как и в повседневных межличностных отношениях, сепарационная тревога

возникает в суровых испытаниях отношений между анализандом и аналитиком, оставляя

свой след в развитии переноса. Проявления этого вида тревоги не отличаются от тех, что

встречаются в обыденной жизни, однако аналитическая ситуация обладает преимуществами

обнаружения и сдерживания этого феномена, так же как и весь комплекс феноменов

переноса, которые возникают в ходе психоаналитического процесса и могут быть

проинтерпретированы.

Сепарационная тревога вездесуща в психоаналитическом лечении; она особенно заметна в

связи с окончанием сессии, перед перерывом на выходные, праздники, или в перспективе

окончания анализа. Как мы знаем из нашего повседневного опыта, реакции на фантазийные

или реальные перерывы в аналитических встречах чрезвычайно разнообразны. Во второй

главе, в связи с клинической иллюстрацией, я вернусь к этому вопросу. Отмечу только, что

наиболее характерными и часто встречающимися реакциями являются аффективные, такие, как гнев, печаль или отчаяние, отыгрывание, кратковременная или длительная регрессия, или латеральный трансфер со смещением аффектов на одного или нескольких человек

вместо того, к кому эти чувства действительно относятся. Отрицание сепарационной тревоги

характерно для страха сепарации и потери, в котором за видимым отсутствием реакций

скрывается чрезмерная тревога.

Не все анализанды одинаково реагируют на эти ситуации. Некоторые могут выдерживать

фантазийное или реальное отсутствие аналитика, благодаря способности к символизации. В

целом такие анализанды могут прямо сообщать аналитику о своих эмоциональных реакциях, без утайки говоря о чувствах печали или одиночества, которые пробуждаются в них в связи с

разлукой с аналитиком. В противоположность этому, другие анализанды сверхчувствительны

и весьма нетерпимы к реальному или фантазийному отсутствию аналитика. В некоторых

случаях переживание одиночества (брошенности) в связи с временным отсутствием

аналитика может принимать у таких субъектов столь катастрофические пропорции, что

ставится под сомнение возможность продолжения анализа. Зачастую эти анализанды не

выражают свою нетерпимость сепарации прямо, и тогда приходится иметь дело с

примитивными защитными механизмами, такими, как отрицание, расщепление, проекция и

интроекция, выраженными в более значительной степени, чем вытеснение. При чрезмерно

выраженной тревоге вытеснение действительно недостаточно эффективно, как показал

Фрейд (1927е, 1940 а [1938]). При непереносимой внешней и внутренней реальности Эго

защищается посредством расщепления, когда одна часть Эго отрицает реальность, а другая

принимает ее.

Со своей стороны, я считаю, что для аналитика очень важно выявлять и интерпретировать

проявления сепарационной тревоги, чтобы анализанд мог их проработать. Тем не менее, здесь возникает основное затруднение: этот тип тревоги генерирует мощные защиты как у

анализанда, так и у аналитика, и, вследствие преобладания нарциссических и примитивных

защит, повторные отрицания этих реакций переноса анализандом могут помешать аналитику

интерпретировать их. Вследствие всех этих причин интерпретация сепарационной тревоги

является непростой задачей, требующей от аналитика большого опыта, в первую очередь в

распознавании этой тревоги, часто выражающейся окольными путями, и затем – в

предоставлении соответствующей, своевременно достигающей своей цели, интерпретации.

Речь идет о полной противоположности стандартной (шаблонной) интерпретации, такой, как

сообщение о том, что печаль или определенные действия анализанда могут быть связаны с

переживанием отсутствия аналитика. При формальной правильности упрощенное и

редуцированное содержание интерпретаций вскоре приведет к повторению, тогда как

понимание огромного разнообразия реакций сепарации предоставляет анализанду

Page 9/142

превосходную возможность осознания переноса.

От клинической практики к различным теориям

По мере развития психоаналитического процесса сепарационная тревога проходит ряд

трансформаций, которые могут служить выразительными индикаторами изменений

трансферентных отношений между аналитиком и анализандом.

Начало использования сепарационной тревоги в качестве критерия прогресса в лечении

относится к 1950 году, когда Рикман попытался определить «момент необратимости», указывающий, что процесс личностной интеграции достиг определенного уровня

стабильности. Среди шести представленных факторов Рикман рассматривает реакцию на

выходные дни в качестве важнейшего критерия переноса. Последующие исследования

психоаналитиков были посвящены отношениям между сепарационной тревогой и

психоаналитическим процессом и варьировали от исследований прогресса в лечении, отражающегося в фантазиях и снах по поводу выходных, до рассмотрения концепции

психоаналитического процесса в целом с точки зрения проработки сепарационной тревоги

(Meltzer, 1967).

Несмотря на то, что аналитику относительно легко наблюдать эти трансформации, в

частности, прогрессирующее ослабление клинических проявлений сепарационной тревоги, которые постепенно становятся все более терпимыми и интегрируются в эдипальный

контекст, на практике оказывается трудным сделать шаг от клинического уровня к теории и

рассмотрению этих феноменов в более широкой концептуальной системе. Это

ограничивается изучением исторической эволюции психоаналитической мысли.

Изучение развития значимых психоаналитических идей действительно показывает, что

сепарационная тревога сначала рассматривалась в клинических и технических терминах, и

только значительно позже клинические факты были включены в теоретические

концептуальные системы представлений. К примеру, Фрейд в своих статьях начал с указаний

на то, что «даже короткие перерывы делают работу несколько неясной. Мы привыкли

говорить о «“черствой корке понедельника”, когда начинаем работу после отдыха в

воскресенье» (Freud, 1913, р. 127). Только позже, когда ему было семьдесят лет, он включил

сепарацию и потерю объекта в переработанную теорию тревоги, в ответ на выход в свет

«Травмы рождения» Ранка (Rank, 1924).

Другие аналитики тоже начинали с клинических наблюдений феномена сепарации в лечении, не предпринимая попыток теоретического объяснения. Ференци (Ferenczi, 1919) обращал

внимание на воспроизведение в анализе «невроза воскресенья» у пациента; эти наблюдения

подтверждены Абрахамом (Abraham, 1919, p. 55), который сообщал о «временном

обострении невротических расстройств в связи с воскресеньями, праздниками и отпусками».

Позже аналитики пришли к более правильному пониманию сепарационной тревоги как

составной части эмоционального измерения трансферентных отношений; они приступили к

детальному изучению не только сложной природы аффективных связей в отношениях между

людьми, но и участия и трансформаций Эго в превратностях объектных отношений.

По этой причине любые исследования сепарационной тревоги рассматривают этот феномен

в контексте психоаналитической теории объектных отношений, и мы увидим, как эти теории

варьируют в зависимости от позиции автора. По этим причинам не существует единой

психоаналитической теории, охватывающей все феномены, связанные с этим типом

клинически наблюдаемой тревоги, и необходимо будет точно определять положение

Page 10/142

сепарационной тревоги со ссылкой на ту или иную основную теорию объектных отношений.

Примечания

1. В этой книге иногда я использую мужской род в отношении анализанда или аналитика из

соображений простоты.

2. В сравнении с термином «пациент», в этой книге я отдаю предпочтение термину

«анализанд», поскольку он подчеркивает активное участие в анализе и не носит сугубо

медицинского характера. Термин «анализанд» первоначально был предложен (на немецком

языке) Ференци (Haynal, 1989, p. 492).

2. Клиническая иллюстрация сепарационной тревоги

«…Зорко одно лишь сердце.

Самого главного глазами не увидишь…»

Антуан де Сент-Экзюпери. «Маленький Принц»

Представленная ниже клиническая иллюстрация демонстрирует разнообразие проявлений

сепарационной тревоги на протяжении психоаналитического процесса и возможные

интерпретации, которые служат цели распознавания вариантов значений этого

трансферентного феномена в связи с развитием лечения.

Разнообразие проявлений сепарационной тревоги

В психоаналитическом процессе Оливии, случай которой я собираюсь вам представить, главным образом доминировали сепарационная тревога и ее трансформации. Оливия

пришла в анализ в связи с тем, что формирование отношений с людьми вызывало у нее

тревогу, а когда она достигала определенной стадии в недавно начатых отношениях, то

вскоре стремилась оборвать их. Психоаналитическое лечение продолжалось несколько лет, по четыре сессии в неделю.

После первой недели анализа я был удивлен интенсивностью реакции Оливии на

первоначальную сепарацию; впоследствии эта реакция повторялась, особенно в конце

сессий, перед перерывами на выходные и праздники, так же как и при приближении

окончания анализа. В начале манифестации сепарационной тревоги были ярко выраженными

и театральными, по крайней мере, с моей точки зрения, но становились менее напряженными

с продвижением анализа. На первых порах, даже после моих интерпретаций, Оливия не

отдавала себе отчета в существовании связи между переносом и этими манифестациями

тревоги, проявлявшейся при нарушениях регулярного ритма сессий. Впоследствии, Page 11/142

мало-помалу, она начала осознавать важность своих реакций и стала способна лучше

прорабатывать их, не игнорируя и не отвергая, а принимая интерпретации этого типа тревоги.

Существует много видов манифестаций тревоги, весьма разнообразных по своей природе.

Иногда бывали аффективные реакции в виде приступов смутной тревоги, вспышек ярости, во

время которых Оливия атаковала меня прямыми и непрямыми обвинениями, ясно выражаясь

по поводу того, что я покидаю ее. Иногда на повестке дня были приступы депрессии и

отчаяния. В начале анализа часто случались отыгрывания, напрямую, по моему мнению, связанные с перерывами между сессиями, хотя такое объяснение едва ли могло прийти в

голову Оливии. При приближении перерыва случались опоздания, пропуски одной и больше

сессий. Зачастую во время выходных или праздников Оливия ухаживала за больными или

страдающими друзьями обоего пола, или же она доводила себя до изнеможения разного

рода занятиями, чтобы «забыть себя», будучи не в состоянии сказать, что и кого она

старается таким образом забыть. Время от времени перерывы становились причиной

разрыва или вступления в новые отношения. В конечном счете, ее сепарационная тревога

проявлялась в таких соматических симптомах, как головные или желудочные боли. Оливия

обнаруживала нарушения сна или чрезмерную сонливость, которые так же коррелировали с

перерывами. Помнится, что в первые дни моего отсутствия Оливия часто чувствовала себя

больной и нуждалась в заботе своей семьи вплоть до момента приближения нашей встречи

после разлуки. В этот день Оливия приходила выздоровевшей, не осознавая этих

совпадений, хотя, на мой взгляд, это было очень важно. Долгое время ей невозможно было

представить трансферентное значение всех этих проявлений, но постепенно она стала

способна к осознанию этих явлений.

Это перечисление служит примером бесконечного разнообразия реакций Оливии на

сепарации. Принимая во внимание большую вариабельность сепарационных реакций, при

интерпретации необходимо учитывать постоянно изменяющуюся текущую ситуацию переноса

и не давать обобщенных или трафаретных интерпретаций.

Конечно, я не могу рассмотреть все возможные интерпретации сепарационной тревоги, во-первых, потому, что их существует бесчисленное множество и каждую интерпретацию

следует давать индивидуально, и, во-вторых, потому, что я не ставлю целью представлять

готовые рекомендации. Поэтому я ограничусь описанием некоторых результатов, которые

наглядно иллюстрируют проявления сепарационной тревоги у Оливии на протяжении курса

анализа и мой способ их интерпретации.

Значение случая отыгрывания

Как видим, манифестации сепарационной тревоги настолько разнообразны, что мы постоянно

сталкиваемся с новыми или необычными ситуациями. В особенности это применимо к

случаям отыгрываний, которые часто коррелируют с отсутствием непрерывности

аналитических встреч. Поэтому каждый раз мы должны задаваться вопросом о

специфических факторах индивидуальной ситуации.

Рассмотрим пример часто повторявшейся в анализе ситуации, когда во время выходных

Оливия внезапно начинала проявлять интерес к больным и, ухаживая за другими, доходила

до изнеможения, забывая о себе. Трансферентный смысл этой деятельности становился

очевидным ввиду смещения интереса, сконцентрированного на отношениях в переносе, на

кого-то, кого она еще вчера не знала. Несомненно, со стороны Оливии было странным

внезапно проявлять заинтересованность в каком-то человеке, в котором она обнаруживала

Page 12/142

чувства, во всех отношениях напоминающие ее собственные, и с такой же внезапностью

терять интерес к этому человеку при возобновлении наших сессий. Однажды в пятницу, уходя, Оливия косвенно сообщила мне, что я выказывал пренебрежение и не уделял ей

достаточно внимания. «Между прочим» она вспомнила и о том, что, когда была маленькой, мать обычно оставляла ее одну и ей приходилось ухаживать за маленьким братом.

Возможно, эти ассоциации говорят о том, что Оливия отрицала свою психическую боль от

того, что я оставил ее одну на выходные и она должна была сместить на другого человека

свою печаль и бессознательное желание, чтобы я заботился о ней во время воскресного

перерыва.

Мне следует спросить себя, что означает это смещение катексиса Оливией. Было ли это

нечто большее, чем просто временное смещение с одного субъекта на другой? Я обратил

внимание, что выбор Оливии был не случайным; представляется, что бессознательно она

выбирала в соответствующем человеке свои собственные чувства в момент нашего

расставания на выходные: если чувства были депрессивными, то и человек был

депрессивным; если чувства были требовательными, то и человек был требовательным. В

соответствии с сообщением Оливии, душевное состояние субъекта во всех отношениях

соответствовало ее душевному состоянию, которое она не могла выразить мне прямо.

Для меня стало очевидным, что через эти отыгрывания Оливия не просто смещала катексис с

меня на другой субъект, но и осуществляла двойную проективную идентификацию, посредством которой она одновременно защищалась от тревоги сепарации от меня и не

признавала эту тревогу. С одной стороны, Оливия проецировала свою беспомощность на

того, за кем она ухаживала на протяжении выходных: ухаживая за другим, она фактически

бессознательно заботилась о себе и своей боли через проективную идентификацию с болью

другого человека (Оливия нарциссически смешивала это). С другой стороны, отыгрывания

Оливии так же репрезентировали идентификацию со мной как с идеальной сиделкой: в своей

идеализации она представляла, что, невнимательный к собственной беспомощности, я

заботился исключительно о беспомощности других. Таким образом, через проективную

идентификацию она идентифицировалась с всемогущим внутренним объектом –

идеализированным аналитиком, недостаточно чувствительным и не признающим свою

беспомощность. Оливия больше не чувствовала боли сепарации в отношениях со мной.

Чтобы избежать беспомощности, она ощущала себя вдвойне сильной и всемогущей –

бессознательно идентифицируясь с субъектом, на который она проецировала свою боль, или

с идеализированным объектом, который, благодаря своему всемогуществу, был

нечувствительным к психической боли.

Таким образом, проективная идентификация на внешний объект сочеталась с проективной

идентификацией на внутренний объект с целью избежать любых страданий, связанных с

сепарацией в регистре переноса. Однако это обошлось Оливии потерей части своего Эго и

хороших внутренних объектов.

Было необходимо безотлагательно интерпретировать различные грани этих двух форм

защиты. В начале я должен был дать Оливии интерпретацию по поводу того, почему она

использовала аспект контейнер-контейнирования проективной идентификации, оставляя для

следующего этапа интерпретацию собственно содержания фантазии. В этом случае

требовалась двухэтапная интерпретация. Во-первых, Оливия не могла обрести способность

контейнировать тревогу. Только позднее, когда эта способность была заново открыта, появилась возможность обращать внимание на содержание фантазий, представляемых в

материале ее ассоциаций и снов, и интерпретировать их на символическом уровне.

Описанный выше случай отыгрывания позволил нам лучше понять чувства Оливии. В

частности, острая боль заброшенности в одиночестве воскрешала те моменты, когда мать

оставляла ее одну с маленьким братом. Кроме того, она смогла осознать, что ее уход за

другими имеет много различных значений, включая обращенный ко мне скрытый упрек в том, что я не знаю, как позаботиться о ней.

Page 13/142

Можно было бы продолжить исследование, поскольку практически каждый аналитик ставит

перед собой подобные вопросы, сталкиваясь с такого рода клиническим материалом, когда

перед ним встает выбор – интерпретировать или воздерживаться от интерпретации. Важно, чтобы время интерпретации определялось моментом безотлагательности, диктуемым

уровнем тревоги, – так, чтобы интерпретация была действительно согласована с

происходящим и связана с содержанием сессии и актуальной ситуацией психоаналитического

процесса.

Повторение инфантильной психической травмы

Перерывы в аналитических встречах часто пробуждают воспоминания о более или менее

ранних расставаниях или утратах объектов, которые оживают в переносных отношениях и

затем могут быть проработаны. Для иллюстрации этого аспекта сепарационной тревоги я

воспользуюсь одним из характерных симптомов Оливии – засыпанием, часто случавшимся в

связи с окончанием сессии или перерывами на выходные, особенно в тех исключительных

случаях, когда это не было запланировано. С самого начала анализа я заметил, что Оливия

часто засыпала во время сессий по пятницам, предшествовавшим расставанию на выходные.

В некоторых случаях ею овладевала непреодолимая потребность заснуть не только во время

сессии перед выходными, но и во время выходных, однако эта дополнительная потребность

во сне улетучивалась, когда она вспоминала о том, что должна идти на сессию, как будто

только мысль обо мне способствовала исчезновению симптома.

На ранних стадиях анализа Оливия не осознавала своих засыпаний во время сессий, или

того, как долго она спала, или того, что была склонна засыпать во время последней на

неделе сессии – то есть накануне нашего расставания, в контексте ее отношений со мной.

Только постепенно, через материал ее ассоциаций, воспоминаний и снов мы смогли

распознать, что расставания на выходные реактивировали в ней до сих пор бессознательные

воспоминания об очень ранней сепарации от матери, даже более ранней, чем та, о которой я

уже упоминал и которую Оливия воспроизводила со мной. Оказалось, что еще до того, как

Оливии исполнилось шесть месяцев, ее матери пришлось поручить ее кому-то другому на

несколько дней. Когда мать вернулась, Оливия уже была другой, она не узнала ее и

впоследствии, оставаясь одна, часто засыпала.

По-видимому, в переносе я представлял мать Оливии, и она повторяла со мной ситуацию

брошенности, которую пережила в раннем младенчестве. Тем не менее, вместо того, чтобы

выражать свои чувства словами, она воспроизводила этот опыт невербально, отыгрывая его

через тело. Оливия «повторяла» со мной защитный сон своего младенчества, вместо

«вспоминания» (Freud, 1914g).

Этот симптом засыпания может быть рассмотрен в общих понятиях воспроизведения

ситуации, представляющей инфантильную «психическую травму», которая не была в

достаточной мере проработана. На индивидуальном уровне мы могли наблюдать, как

изменялось и трансформировалось содержание фантазий в каждом случае засыпания по

мере того, как Оливия развивалась. Сначала она думала, что эти реакции не имеют ничего

общего с отношением ко мне, но постепенно она осознала связь засыпаний с приближением

наших расставаний, инфантильное содержание этих переживаний и связанных с ним

фантазий и аффектов.

Засыпания Оливии могли быть интерпретированы по-разному, например, как временная

регрессия, при которой я решался позволять ей оставаться в этом состоянии в моем

присутствии до тех пор, пока было необходимо, чтобы она смогла очнуться. Как бы то ни

Page 14/142

было, я предпочитал различные типы интерпретаций, показывающих, что ее засыпания

являются результатом бессознательных, активных и агрессивных защит, в равной мере

направленных против осознания расставания со мной и против осознания моего присутствия.

Кроме всего прочего, часто именно неизбежность расставания или потери дает основание

осознавать и ценить присутствие любимого человека. Из этого следует, что, засыпая

накануне расставания со мной, Оливия преуспевала в отрицании важности эмоциональной

связи, не признавая неминуемого расставания и не осознавая моего присутствия. Значение

засыпаний Оливии не исчерпывалось только исключением восприятия объекта, но включало

и дезактивацию органов чувств, посредством которых она могла воспринимать, видеть, слышать и контактировать с объектом, как показано у Сигал (Segal, 1988).

С разных точек зрения, засыпания Оливии представляют достаточно известную форму

защиты: интроекцию идеализированного и преследующего объекта в отщепленную часть ее

Эго, с которой она частично идентифицировалась. Эта интроекция давала Оливии

возможность чувствовать всемогущество в обладании мною и осуществлении

нарциссического контроля надо мной внутри себя и, таким образом, она совершенно не

признавала расставания. В то же время эта защита усиливала расщепление между

идеализированным и преследующим объектом, так же как и расщепление аффектов, что

также препятствовало осознанию ей как либидинальных, так и агрессивных инстинктов в

отношении меня. Оливия не могла ни выразить словами, ни спроецировать их на меня в

переносе. Со временем, когда Оливия смогла прямо вербализовать свою агрессию в

отношении меня и связать ее с привязанностью ко мне, ее склонность к засыпаниям

уменьшилась. Вместо засыпаний Оливия настолько прониклась доверием ко мне, что обрела

способность прямо атаковать и критиковать меня за то, что я оставлял ее без внимания в

перерывах между сессиями и на выходные. Идентичные чувства хорошо выразил один мой

анализанд в таких выражениях: «Вы – ничто, кроме серии отсутствий, вы – как сыр, который

состоит из одних дыр…».

К вопросу проработки эдипальной ситуации

При детальном рассмотрении симптома засыпания в случае Оливии мы пришли к пониманию

того, что, по мере развития в анализе, значение сепарационных фантазий изменилось, постепенно продвигаясь от прегенитального к генитальному уровню организации и

приближаясь к проработке эдипальной ситуации.

В начале анализа симптом засыпания преимущественно служил защитой от боли восприятия

меня как другого и автономного от нее. Позднее, под влиянием регулярного ритма перерывов

сессий, содержание фантазий раскрыло ситуации инфантильной брошенности, эти ситуации

сначала повторялись, так сказать, в несколько сыром виде. На более поздних стадиях

анализа фантазийные и аффективные содержания симптома засыпаний стали более

определенными и всесторонними, и Оливия начала выражать их словами в отношениях со

мной, возвращая симптом к его истокам и выдвигая на первый план проработку

эмоциональных аспектов переноса. Оливия демонстрировала большую толерантность к

фрустрации, тревоге, персекуторным и депрессивным переживаниям. Постепенно

изменялось и значение моего отсутствия, приобретая все более сексуализированную окраску, близкую к генитальности, по мере того, как я представал в качестве более

дифференцированного субъекта определенного пола. Расставания в начале анализа

преимущественно переживались как оставление в контексте отношений мать-дитя, но

постепенно перешли в эдипальный регистр, в котором сначала зависть, потом ревность

выражались в отношении пары, состоящей из отца и матери. На этом этапе я мог по-другому

интерпретировать симптом засыпания, преимущественно в соответствии с выражением

Page 15/142

Оливией чувства исключенности из интимного союза родителей или проявлением ее желания

спать со мной, как с отцом, в контексте постэдипальной интроективной идентификации с

матерью.

Безусловно, это развитие не было линейным, а состояло из успешных достижений и

провалов, из прогрессивных продвижений и отступлений. Тем не менее мы смогли

распознать всеобъемлющую тенденцию к снижению интенсивности проявлений

сепарационной тревоги и защит от нее, сопровождавшуюся поступательным приближением к

проработке эдипова комплекса. В это время, в отсутствие аналитика, Оливия не столько

страдала от отсутствия объекта, исполняющего желания, сколько от отсутствия объекта, создающего иллюзию желания.

Связующее звено между любовью и ненавистью при амбивалентности

Неотъемлемой частью сепарационной тревоги является стадия, на которой любовь и

ненависть сцеплены друг с другом, но в то же время разъединены, и, на мой взгляд, важно

идентифицировать и рекомбинировать их через интерпретации. По мере укрепления

аналитических отношений Оливия все реже прибегала к примитивным защитам, таким, как

расщепление Эго и объектов, проективная идентификация и идеализация, позволяя

существовать амбивалентным чувствам любви-ненависти, с растущим осознанием

реальности и тревоги, связанной с расставаниями. Оливия лучше справлялась с аффектами

ярости и враждебности в отношении меня и своим чувством вины. В ней стало пробуждаться

чувство искренней признательности и благодарности, несмотря на печаль и боль из-за

перерывов в наших встречах. Незадолго до моего отпуска на протяжении серии бурных

сессий Оливия буквально вопила от ненависти ко мне и от своего отчаяния, но однажды

интенсивность ее гнева уменьшилась, и она выразила острое ощущение моего присутствия и

его важности для нее в следующих словах:

«Хотя у меня был очень сильный соблазн не приходить, я все же пришла сегодня. Обычно я

думаю, что в моих приходах нет никакого смысла, поскольку я не могу удержать вас или

сделать что-либо, чтобы вы не уходили. Сначала я думала, что вы уходите, потому что

совсем не заботитесь обо мне, и тогда мне казалось, что я не в силах вынести ваших

уходов… Я не могла этого выдерживать: если я не могу этого терпеть, мне не следует

приходить. Позже, когда я пришла сегодня и взглянула на ваше лицо, по вашему взгляду я

поняла, что я действительно важна для вас, по-настоящему важна. Мне так хочется удержать

вас, когда мы расстаемся, потому что когда вас нет, не только мир становится пустым, но и

себя я чувствую опустошенной. Но иногда, как сегодня, я смотрю на вас и говорю себе, что

жить стоит».

Оливия выразила чувства, присущие депрессивной позиции, в которой любовь и ненависть

сцеплены с генитальностью.

Возвращение сепарационной тревоги при приближении к окончанию анализа

С приближением окончания анализа Оливия временами снова впадала в состояние тревоги, прибегая к массивной проективной идентификации как защите от сепарационной тревоги, на

этот раз, главным образом, связанной с окончанием анализа. Привожу пример, сопровождаемый моей интерпретацией.

Page 16/142

В то время, когда был очевиден быстрый прогресс Оливии, я заметил в ней резкое изменение

отношения ко мне: она начала обвинять меня не только в пренебрежении, но, хуже того, в

том, что я использую интерпретации, чтобы обвинять, осуждать и порицать ее. Кроме этого, она говорила о том, что я утрирую мой метод, что я больше не способен как следует

выполнять свою работу и повинен в профессиональных ошибках. Несколько мгновений я

пребывал в сомнениях, пытаясь понять, в каких же профессиональных ошибках я мог быть

виноват. Однако вскоре мне удалось высвободиться из атмосферы преследования (или

персекуторной атмосферы – эта формулировка точнее передает атмосферу данного этапа

анализа) и подумать о том, что реальной причиной разжигания тревоги, возможно, явился

недавний прогресс Оливии, поскольку я уже имел возможность заметить, что каждый новый

шаг вперед вызывал в ней тревогу, связанную с приближением окончания анализа. Думаю, что Оливия, обвиняя меня в профессиональной несостоятельности, осуждала меня в том, что

я веду ее к более высокому уровню дифференциации, предвещающему окончательную

сепарацию от меня.

Напрасно я пытался объяснить различные аспекты ситуации с помощью интерпретаций, обращаясь к Оливии, как к человеку, способному понять меня. Ее поведение становилось все

более агрессивным и презрительным, она буквально забрасывала меня оскорблениями во

время сессий. Ситуация становилась невыносимой, и мне больше не удавалось добраться до

здорового Эго Оливии, поскольку она сходила с ума от тревоги. Осознав, что Оливия не

слушает меня, я изменил тактику. Я решил озвучить исходящие от нее чувства, которые она

спроецировала на меня через проективную идентификацию: «Я боюсь, что мой аналитик

совершил профессиональную ошибку, так как я сильно изменилась и совсем по-другому вижу

его…».

Едва я успел закончить это предложение, как Оливия пришла в себя. Она была в минутном

замешательстве, неуверенная в том, она ли говорила со мной или я говорил с ней. Затем

Оливия взяла себя в руки и сказала, что не знает, почему обвиняла меня, что она очень

боялась, что не сможет продолжать свой анализ: она совершила профессиональную ошибку, которая может стоить ей работы, и тогда она не сможет платить за анализ. Таким образом, Оливия подтверждала, что ее прогресс послужил причиной возникновения интенсивной

тревоги, связанной с мыслью об окончании анализа. Сепарационная тревога выразилась в

обращении к чрезмерной проективной идентификации, которая была повернута вспять

посредством «интерпретации в проекции», подробно описанной Даниэль Кинодо (1989).

Что означает оставаться собой и выносить одиночество

На более продвинутых стадиях анализа Оливия постепенно приходила к осознанию всей

сложности чувств, которые она испытывала в отношениях со мной. Однажды, как раз в тот

момент, когда ей удалось избавиться от трудных переживаний, она очень тонко объяснила, какими были ее чувства, пока она боролась с сепарационной тревогой и прибегала к

чрезмерной проективной идентификации:

«Я поняла, что если я утрачиваю части себя, то я теряю не только себя, но и вас… поскольку, если я забираю обратно часть себя, вложенную в вас, я буду чувствовать себя отделенной от

вас, так как мы больше не будем связаны друг с другом, но тогда я боюсь потерять вас».

Трудно себе представить лучшее обобщение перехода от нарциссической позиции к

объектным отношениям.

Приобретя ощущение целостности и новое чувство ответственности, Оливия начала

осознавать свою уникальность и свое одиночество, и свое отличие от других, особенно от

Page 17/142

меня. Как говорил Марсель Спира: «Чем больше становишься собой, тем более одиноким

себя чувствуешь». Однако боль «одиночества» значительно отличается от страданий

«брошенности».

Последствия этих новых чувств стали понятными для Оливии, и она следующим образом

выразила их мне:

«Теперь я сама принимаю решение приходить на сессии; в прошлом у меня не было чувства

ответственности, потому что мне не нужно было принимать решение – приходить или не

приходить: я обычно возвращалась на сессии потому, что мне нужно было вновь открывать

собственные части, оставленные с вами. Сейчас, когда я чувствую себя целостной, я прихожу

снова, потому что оставила вас и нахожу вас здесь таким, каким вы есть: тем человеком, который ждет меня и к которому я очень привязана».

Оливия приручала свое одиночество. Оставаясь одна, она уже не чувствовала себя

брошенной во враждебном мире, как это было в начале анализа: она стала ощущать себя

ответственной за управление своей жизнью, за создание связей с важными для нее людьми, несмотря на то, что они не всегда соответствовали ее требованиям, как, в частности, я.

Отсутствие аналитика больше не воспринималось Оливией как присутствие враждебного

объекта – оно воспринималось как отсутствие важного объекта, драгоценные воспоминания о

котором изменили ее восприятие окружающего мира, а идентификация с ним открыла в ней

способность выдерживать ожидание.

Я представил эти разные фрагменты не в качестве резюме анализа Оливии, а для того, чтобы выделить определенные аспекты возможных интерпретаций проявлений

сепарационной тревоги в клинической практике. Это указывает, что прерывистость

аналитических встреч вызывает многообразные феномены переноса, с главенствующими

проявлениями сепарационной тревоги, что предоставляет ценную возможность

интерпретировать ключевые аспекты отношений анализанда и аналитика.

3. Подходы к интерпретации сепарационной тревоги

«Ты как мой маленький лис. Он был просто лисом, как сотни других. Но я сделал его своим

другом, и теперь он стал единственным на свете». Антуан де Сент-Экзюпери. «Маленький

Принц»

Сепарация и дифференциация

Прежде, чем двигаться дальше, я бы хотел прояснить значение термина «сепарация» в

психоанализе, в контексте сепарационной тревоги. В настоящее время в психоанализе слово

«сепарация» используется в двух разных значениях, которые важно различать как в

теоретическом, так и в клиническом планах.

В первом значении слово «сепарация» означает расставание с человеком, с которым

установлены отношения доверия. Можно сказать, что в этом случае индивидуум, испытывающий соответствующие чувства, знает, в кого он катектировал часть себя, о ком он

скучает, кто он сам и кто тот человек, чье временное отсутствие является причиной его

Page 18/142

взаимоисключающих переживаний: одиночества, печали, злости или боли, но иногда также

облегчения и свободы. Сепарация создает такой контекст в отношениях, в котором другой

может чувствовать себя свободным приходить и уходить, выбирать продолжение отношений

или их прекращение. В подобных отношениях расставание во времени и пространстве не

означает прерывания эмоциональных связей с объектом или потерю любви объекта, поскольку объект, воспринимаемый как надежный, не воспользуется расставанием, чтобы

покинуть субъект.

При таких условиях межличностные отношения не требуют постоянного присутствия объекта, даже если это присутствие дает удовлетворение в отношениях, а его отсутствие приводит к

неудовлетворенности. Временная сепарация (разлука) предполагает надежду на

возвращение, даже если каждое расставание вызывает страх всегда вероятной

окончательной реальной утраты самого объекта или его любви. Другими словами, отсутствие

значимого (катектированного) лица вызывает соответствующие аффекты, но не угрожает

психической структуре самого Эго. В таком случае утрата, то есть постоянная сепарация, вызывает психическую боль, связанную с проработкой грусти, но утрата объекта не

сопровождается утратой Эго.

Напротив, если индивидуум проявляет признаки тревоги, выраженной, в частности, в

ощущении угрозы Эго перед лицом надвигающегося расставания (сепарации) со значимым

лицом, тогда «отделение» принимает совершенно другое значение. Отсутствие значимого

лица оживляет тревогу, переживаемую Эго индивидуума, когда он вынужден почувствовать, что не является объектом, что объект существует отдельно от его Эго и что он не доверяет

намерениям объекта. Отсутствие другого вызывает болезненное восприятие присутствия

другого, как не-Я. Фрейд в связи с этим приводит в пример ребенка, который «еще не

отделяет свое Эго от внешнего мира… Он постепенно учится этому» (Freud, 1930а). Когда

индивидуум чувствует, что «отделение» от значимого лица представляет угрозу целостности

его собственного Эго, это свидетельствует о том, что между Эго и объектом существует

особая связь, одной из характеристик которой, по-моему, является неизменность частей Эго, недостаточно дифференцированных от частей объекта. Тревога возникает, поскольку

отделение переживается не только как потеря объекта, но и как потеря части самого Эго, которая, в сущности, следует за объектом, чтобы оставаться в единстве с ним.

Следовательно, «расставание» (сепарация, отделение) имеет в психоанализе два разных

значения, в зависимости от уровня переживания индивидуума: расставание может

переживаться в контексте отношений, в которых один покидает другого, с соответствующими

реакциями, или может представлять потерю части Эго в результате переживаний потери

объекта.

Чтобы обозначить процесс развития Эго в детстве, следует поговорить о

«дифференцированности» или «дифференциации». Фэйерберн (Fairbairn, 1941) первым

среди аналитиков предложил обратить внимание на формы зависимости субъекта от

объекта. В частности, он утверждал, что инфантильная зависимость базируется на

неспособности устанавливать различия между субъектом и объектом, тогда как зрелая

зависимость включает признание другого в качестве отдельного существа определенного

пола, катектированного в контексте характерных триангулярных объектных отношений в

эдипальной ситуации. На мой взгляд, термин «сепарация», или «сепарированность», следует

относить к расставаниям в контексте отношений, в которых один из участников признает

присутствие другого, катектированного как объект, в то время как термин «дифференциация», или «дифференцированность», следует применять при указании на ранний процесс

установления различий между Эго и объектом.

Концепция «сепарации-индивидуации», представленная в работах М. Малер (Mahler et al., 1975), существенно дополнила наши знания об этих ранних процессах, внеся несомненно

ценный вклад в аналитическую теорию, однако введение термина «сепарация» в связи с

Page 19/142

фазой дифференциации Эго и объекта привело к постоянным ошибкам в понимании, не до

конца устраненным разъяснениями М. Малер. По мнению автора, «сепарация» относится

исключительно к интрапсихическим процессам, а не к реальной сепарации, которую

исследовали Спитц и Боулби (Pine, 1979). Ханна Сигал обращала мое внимание на разное

значение слов «сепарация» и «сепарированность» в английском языке: «сепарация»

означает отделение одного человека от другого, в то время как «сепарированность»

относится к процессу дифференциации Эго и объекта. Я использую оба термина

«сепарирование» и «дифференциация», чтобы указать на два различных процесса.

(Разделение «сепарации» и «сепарированности» невозможно во французском языке, хотя М.

Валькар и Л. Гринберг говорили мне, что английское слово «сепарированность» является

неологизмом, который был переведен на испанский язык как

separatividad.)

Проведение различий в целях унификации

Процессы сепарации и дифференциации взаимосвязаны, и их проработка в

психоаналитическом лечении происходит одновременно. Несмотря на то, что эти процессы

можно теоретически разграничить и из дидактических соображений противопоставить друг

другу, а также считать последовательными, в психоаналитическом процессе они

прорабатываются в одно и то же время и их трудно разделить на отдельные составляющие в

клинической практике.

Эго пребывает в состоянии постоянного изменения, непрерывно создавая себя заново. Это

постоянный поиск идентичности, и я согласен со Спира (Spira, 1985), рассматривающего Эго

как нечто новое, безостановочно воссоздающееся из разрозненных элементов в процессе, аналогичном художественному творчеству. Полагаю, что внутри этих непрестанных

процессов проекции и интроекции, продвижений вперед и отступлений можно различить

линию развития в рамках отношений Эго и его объектов – хотя это не подразумевает

непрерывно восходящий путь прогресса: важно иметь определенный жизненный опыт, чтобы

к нему можно было вернуться.

На мой взгляд, линия развития прослеживается, к примеру, в том, что необходимым

условием процесса сепарации является упрочение процесса дифференциации: постепенно

анализанд начинает осознавать присутствие аналитика, мало-помалу дифференцируя то, что

относится к аналитику, и то, что принадлежит ему самому, открывая свою, отличную от

аналитика, идентичность.

Повторение разлук и встреч дает возможность детально проработать дифференциацию на

уровне нарциссизма и встречу с аналитиком на объектном уровне. Одним из критериев

прогресса в анализе служит способность анализанда видеть в аналитике личность (особу), которая постепенно катектируется как объект, от которого можно отказаться в конце анализа, сохраняя целостность Эго при полном, в буквальном смысле слова, отделении от него. В

этом отношении мы никогда не завершаем процесс поиска себя, так же как никогда не

познаем другого до конца. Эта загадка является частью постоянного изменения, составляющего богатство жизни.

Сепарационная тревога и проработка скорби

Page 20/142

Процесс дифференциации и сепарации тесно связан с проработкой скорби. Приобретение

возможности отделения от другой личности подразумевает не только способность к

переживанию печали в отношениях между двумя людьми, один из которых принимает

сепарацию и дифференциацию от другого, но также и способность к проработке скорби на

уровне Эго, вовлеченного в союз с объектом, от которого человек сепарируется.

Проработка скорби вплетается в большинство психических процессов, в которых она

выполняет функцию прояснения при нормальном развитии и при анализе психопатологии. В

первую очередь проработка скорби играет ключевую роль в развитии Эго индивидуума: различные стадии нормального развития можно рассматривать как успешное преодоление

ситуаций скорби, связанных с изменениями на протяжении жизни (Haynal, 1977, 1985).

Проработка скорби (горевание) является решающим фактором в разрешении эдипова

комплекса, представляющего центральную формообразующую сущность психической жизни.

Кроме того, преодоление большинства психопатологических состояний напрямую связано со

способностью к проработке скорби, существенным аспектом которой является преодоление

тревоги сепарации и дифференциации.

Приведем несколько примеров.

Начнем с рассмотрения развития ребенка в понятиях идентификаций, ведущих к разрешению

эдипова комплекса. Сначала индивидуум должен дифференцировать и отделить свое Эго от

Эго объекта, чтобы затем осуществить переход от нарциссических к интроективным

идентификациям, характерным для разрешения эдипова комплекса. Более поздние

идентификации базируются на признании различий между субъектом и объектом и на

разнице полов и поколений (Fairbairn, 1941). Тенденция к идентификации с первыми

объектами и слиянию с ними является наиболее примитивной формой объектных отношений

– «быть объектом вместо того, чтобы иметь его» (Freud, 1921с, 1941 [1938]). В случае

доминирования эта тенденция к идентификации и слиянию с объектом, который еще не

катектирован, усиливает инверсию эдипальной ситуации. Я изучал этот аспект

идентификации в случаях гомосексуальных анализандок (J-M. Quinodoz, 1986, 1989a).

Напротив, способность отвергнуть отца или мать в момент угасания эдипова комплекса через

процесс идентификации «с отвергнутым объектом»

(aufgegebene Objekte, Freud, 1923b)1 – механизмы, напоминающие меланхолическую

интроекцию, – ведет к нормальному процессу идентификации, так называемой

«ассимилирующей идентификации», по Люка (Luquet, 1964), и «пост-эдипальной

интроективной идентификации», по Бежуа (Begoin, 1984). Бежуа считает чрезмерную

сепарационную тревогу одним из препятствий к отказу от нарциссической идентификации в

пользу интроективной идентификации; он рассматривает этот переход как «основную

практическую проблему анализа».

Проработка скорби не только вовлечена в процессы нормального развития, но и служит

основным фактором в проработке объектных отношений при множестве психопатологических

состояний. Например, патологические интроекции, именуемые также «эндокриптическими

идентификациями» (Abraham, Torok, 1975), могут обнаруживаться в меланхолических

объектных отношениях; существенным фактором в их разрешении является процесс

дифференциации и сепарации Эго и объекта. Как показала Файмберг (Faimberg, 1987), эти

меланхолические интроекции имеют досадную тенденцию передаваться из поколения в

поколение через механизм проективной идентификации до тех пор, пока не будут

проработаны. Фрейд объяснял в 1917 году, что феномен патологической скорби, характерный

для меланхолии, можно найти у предрасположенных к этому индивидуумов – то есть людей, имеющих выраженную тенденцию создавать нарциссические отношения с объектами: это

тенденция смешивать Эго и объект поддерживает интроекцию утраченного объекта в

отщепленной части Эго и идентификацию с ним. Примечательно, что с 1921 года, при

описании механизмов меланхолии, Фрейд применял термин «интроекция» вместо

Page 21/142

«идентификация».

Потребности в объединении с объектом и тревога отделения от него проявляются во многих

других патологических состояниях, затрудняя проработку скорби или даже иногда делая ее

невозможной, как это бывает при определенных перверсиях, психотических состояниях и

аутизме. Например, негативную терапевтическую реакцию в психоаналитическом процессе

тоже можно рассматривать как тенденцию смешения субъекта и объекта.

Ступени, ведущие к интеграции психической жизни и открытию чувства идентичности, также

требуют проработки скорби, которая относится не только к объекту, но и к тем частям

самости, которые остаются привязанными к объекту, как указывал Гринберг (Grinberg, 1964), поскольку каждая утрата объекта и каждое изменение воспринимается бессознательным как

утрата собственных частей, связанных с объектом. Вот почему длительный и болезненный

процесс скорби (горевания) необходим для постепенного восстановления характерных

аспектов Эго, составляющих идентичность. На мой взгляд, работа созидания столь же

длительная и болезненная, поскольку включает проработку скорби, направленную на

открытие собственной оригинальности – то есть аспектов, формирующих идентичность, остающуюся смешанной с ранними объектами, с которыми никогда невозможно полностью

дифференцироваться.

Потери и приобретения

В основе проработки сепарационной тревоги лежит диалектика нарциссизма и объектных

отношений.

Фрейд указывал на это в работе «Подавление, симптомы и тревога» (1926d), в которой

впервые были разграничены два фундаментальных уровня тревоги. Речь идет о

сепарационной тревоге, которая проявляется на прегенитальных стадиях развития и

коррелирует с отношениями между двумя людьми, когда объектом является главным

образом мать, и кастрационной тревоге, согласующейся с триангулярными отношениями, характерными для эдипова комплекса. Такое резкое противопоставление представляется

чрезмерным упрощением и требует некоторой модификации. Большинство теперешних

аналитиков считают, что дуальных отношений как таковых не существует и что третье лицо

(отец) присутствует с самого начала, даже если это присутствие ограничено фантазиями

матери. В отношении кастрационной тревоги я считаю важным заметить, что Фрейд, представляя свои новые взгляды на происхождение тревоги, разделял кастрацию и

сепарацию. Во избежание употребления термина «кастрация» по отношению к утрате

материнской груди, фекалий или сепарации рождения, как это делали некоторые аналитики, Фрейд еще тогда ясно заявил, что термин «кастрация» следует использовать для

определения утраты пениса:

«Признавая все эти корни комплекса, тем не менее, предлагаю ограничить употребление

термина “комплекс кастрации” возбуждениями и последствиями, связанными с утратой

пениса» (1909b; note added in 1923).

Полагаю, что две контрастирующие сущности нарциссизма и объектных отношений

соответствуют двум уровням тревоги – сепарационной и кастрационной, – выделенным

Фрейдом. Если считать это альтернативами, тогда одной из целей интерпретации является

предоставление анализанду возможности осознания того, к каким неизменным потерям и

приобретениям его приводит нарциссическая тенденция и что он теряет и получает при

противоположной, то есть объектной, направленности. Признание Эго и объекта является

условием проработки ряда нарциссических защит, направленных против двух

Page 22/142

противоположных целей: в одном случае это «не-восприятие» и отрицание дифференциации

(нарциссическая альтернатива), в другом – «не-открытие» объекта (объектная альтернатива).

Защиты, направленные на «не-восприятие» и отрицание дифференциации, усиливают

тенденции в отношении смешения Эго и объекта. Нарциссическая альтернатива заключается

в привлекательности пребывания в состоянии частичного соединения и слияния с объектом и

«конкретного» обладания им, с благими намерениями не потерять его. Конкретное не

означает реального: когда Эго еще не достаточно дифференцировано от объекта, а часть Эго

нарциссически идентифицируется с ним, когда ранние символы не воспринимаются Эго как

символы или заменители, но как сам реальный объект, то все это приводит к формированию

«символических равенств» (Segal, 1957). Едва ли существует понятие отсутствия, как и

понятие пространства и времени. Это объясняет, почему многие анализанды реагируют на

сепарации стремлением к конкретным замещающим отношениям с объектами, в которые они

проецируют часть своего Эго или своих внутренних объектов и с которыми

идентифицируются. Эти проекции направлены либо на внешние объекты (отыгрывание

вовне, агирование), либо на внутренние объекты или части тела, воспринимаемые как

объекты (депрессия, ипохондрия или соматизации). Любые различия между Эго и объектом

ощущаются в пределах этих трансферентных проекций и интроекций, которые мы относим к

производным первичного нарциссизма. Поломка символических связей или утрата слияния, как мы увидим далее, переживаются тогда с тревогой, как полная потеря, так как субъект не

может представить никакой другой формы отношений, кроме конкретного обладания

объектом. «Все равно я не собираюсь отказаться от чего-то реально существующего ради

тени», – сказал мне анализанд, переполненный тревогой, воспринимая, как неизбежное, необходимость позволить объекту уйти.

Другие защиты воздвигаются против открытия объекта. Объектная альтернатива включает

отношения субъекта, признающего объект и доверяющего ему. Хотя объект известен, он

остается несколько таинственным, поскольку субъект отказывается от конкретного

обладания. Более того, субъект уже готов не создавать единения с другим и

дифференцироваться от него; он терпимо относится к непостижимому и загадочному

характеру объекта, поскольку отношения существуют на символическом психическом уровне, подразумевающем внутреннюю реальность объекта. Когда анализанд отказывается от

нарциссических отношений и начинает отдавать предпочтение объектно-ориентированным

отношениям, сначала у него возникает ощущение потери в отношениях с конкретным

объектом. Анализанду, который, не имея иного опыта, установил с объектом отношения

обладания и всемогущего контроля, трудно представить, что он действительно может

приобрести нечто ценное в отношениях доверия и непрерывности при символическом

присутствии интернализованного объекта (Segal, 1957). В частности, способность общаться с

человеком, признаваемым другим, сексуально желать объект, признаваемый

гетеросексуальным, или устанавливать эмоционально-любящие отношениях с объектом. Ибо

подлинно любить объект возможно только при условии, если субъект отказался от обладания

им и готов предоставить ему право на свободу.

Резюмируя, отметим, что объект может быть познан только в той степени, в какой субъект

смог дифференцироваться от него, и невозможно действительно сепарироваться от объекта

без чрезмерной тревоги, пока субъект не встретится с этим объектом. Этот процесс

находится в сердцевине проработки сепарационной тревоги и должен быть

проинтерпретирован во всем множестве постоянно меняющихся аспектов.

На пересечении нарциссических и объектных отношений

Page 23/142

Как показывает клинический опыт, эти два уровня отношений – объектно-ориентированные и

нарциссические – проявляются в двух, соответствующих им, уровнях

тревожно-сепарационных реакций анализандов. Анализанды, находящиеся на уровне

объектных отношений, как правило, реагируют более сдержанно на окончание сессии, перерывы на выходные или отпуск; значимые проявления их переживаний близки к

осознанию. Когда эти проявления подавлены и аналитик интерпретирует их в контексте

переноса, такие анализанды осознают и принимают без особого сопротивления то, что их

реакции на сепарацию формируют часть содержания отношений с аналитиком. Напротив, анализанды, которые находятся на нарциссическом уровне отношений, часто реагируют с

выраженной тревогой на перерывы в аналитических встречах, и связь между проявлениями

тревоги и превратностями отношений в переносе обычно остается неосознанной.

Часто они не могут увидеть, что возникновение разнообразных проявлений беспокойства

может быть связано с сепарацией, которую они превращают в банальность или важность

которой они совершенно не признают. Не только сепарация заставляет анализандов искать

прибежища в защитных механизмах, отрицательно воздействующих на их Эго – таких, как

отрицание, расщепление, проекция или интроекция, – но и существующая склонность к

непризнанию существования самого объекта. В таких случаях необходимо прежде всего

восстановить целостность Эго нашими интерпретациями, до того как начать давать

интерпретации, адресованные одним лицом другому. Только когда анализанд, условно

говоря, может быть возвращен на сессию, он сможет восстановить свою идентичность и

переживания «здесь и сейчас», получая, таким образом, возможность рассмотреть свои

реакции на сепарацию в контексте переноса. Далее я проиллюстрирую это клиническим

примером.

В случаях с объектно-ориентированными анализандами, к примеру которых я обращался в

начале, сепарационная тревога является проявлением объектных отношений между людьми, отличающимися друг от друга, встречающимися и расстающимися. В случае анализандов, находящихся на уровне нарциссических отношений, существует тенденция переживать

сепарационную тревогу преимущественно как утрату Эго, поскольку потребность оставаться

сцепленным с объектом вызывает вредные для Эго последствия, включающие недостаток

дифференциации между Эго и объектом.

Одной из центральных проблем психоаналитического процесса является обеспечение

благоприятных условий для перехода анализанда с одного уровня психического

функционирования на другой. А именно – с нарциссического уровня отношений, характерного

для анализандов, интенсивно реагирующих на сепарации и не способных осознавать связь с

аналитиком, на уровень объектно-ориентированных отношений, который предполагает

переживание сепарации в контексте интерперсональных взаимоотношений и признание связи

с аналитиком. Проработка сепарационной тревоги является поворотным моментом и

центральной фазой психоаналитического процесса, независимо от того, какая из теорий

объектных отношений принимается в качестве базисной. Многие характеристики этих

трансформаций были описаны с различных позиций и исследованы в рамках развития

психоаналитического процесса, оценки окончания анализа или их влияния на содержание

фантазий, например, снов, приснившихся в ночь с воскресенья на понедельник (Grinberg, 1981). Меня очень впечатляет постепенная интернализация анализандами «способности

держаться на плаву». Благодаря этому они приходят к ощущению возможности существовать

без аналитика и «летать на собственных крыльях». В своем заключении я еще вернусь к

этому.

Сепарационная тревога и нарциссические расстройства

Page 24/142

До сих пор я сознательно рассматривал проблемы сепарационной тревоги в

психоаналитическом лечении в рамках клинического подхода, обсуждая их в целом, без

конкретных ссылок на определенные психоаналитические теории. Во второй части книги мы

исследуем эти проблемы в свете различных психоаналитических теорий.

Хотя клинические факты, которые можно наблюдать и описывать общепринятыми

терминами, формируют отправную точку обсуждения и, благодаря этому, они понятны всем

аналитикам, одни и те же клинические факты могут восприниматься и интерпретироваться

по-разному, в зависимости от преимущественной теоретической позиции аналитика. Мы

обнаружили, что собственные психоаналитические представления аналитика

непосредственно влияют на его отношение в контрпереносе, в том числе на воздержание от

интерпретаций и на способ интерпретации сепарационной тревоги, возникающей в

отношениях с анализандом. Далее мы сможем проследить, как выбор аналитической техники

зависит от особенностей теоретических позиций.

Для иллюстрации возьмем, к примеру, проблему различных концепций нарциссизма, применительно к сепарационной тревоге, учитывая центральную роль этого типа тревоги в

переходе от нарциссизма к объектным отношениям. Оказалось, что среди психоаналитиков

бытуют две, в корне противоположные, концепции нарциссизма, согласно которым объект

осознается или нет, как таковой, с самого рождения, и каждая из этих концепций по-разному

влияет на технику интерпретаций.

Если признавать теорию первичного нарциссизма, вначале Эго не дифференцировано от

объекта; в этом случае первичный нарциссизм является естественным состоянием, которое

индивидуум постепенно преодолевает по мере роста и развития в детстве. Эта позиция была

принята Фрейдом в связи с океаническим чувством (1930а). Такой же позиции

придерживались Анна Фрейд, Фэйберн, Малер, Кохут, Грюнбергер и Винникотт, а также

многие другие авторы. С точки зрения этих аналитиков, постигнув однажды разницу между

Эго и объектом, ребенок шаг за шагом выходит из состояния первичного нарциссизма. Этот

процесс считается основной стадией либидинального развития, центральную роль в которой

играет сепарационная тревога. Предполагается, что в аналитической ситуации анализанд

регрессирует к уровню тех инфантильных стадий развития, на которых он оставался

фиксированным, поэтому может возобновить естественный процесс развития.

Для Мелани Кляйн и ее последователей Эго и объект воспринимаются от момента рождения, и, как таковой, стадии первичного нарциссизма не существует. Однако, согласно

кляйнианскому подходу, не исключается слияние Эго и объекта, и идея нарциссизма вновь

возникает при введении понятия проективной идентификации (Klein, 1946). Это понятие

одновременно предоставляет возможность и для объектных отношений (так как субъект

нуждается в объекте для проекции), и для смешения идентичности между объектом и

субъектом (Segal, 1979). Впоследствии такие пост-кляйнианские психоаналитики, как

Розенфельд, Сигал, Бион и Мельтцер пришли к выводу о вовлеченности проективной

идентификации и зависти в нарциссические структуры, применительно к феномену переноса

и психоаналитическому процессу в целом.

Таким образом, аналитики, придерживающиеся концептуальной системы взглядов, созданной

М. Кляйн, совсем другим путем пришли к признанию важности феномена нарциссизма в

объектных отношениях, а следовательно, и важности проработки сепарационной тревоги в

психоаналитическом процессе.

Другие подходы находятся между этими прямо противоположными концепциями

нарциссизма, как, например, подход О. Кернберга (Kernberg, 1984), придающего особое

значение роли агрессии при нарциссических расстройствах личности, или позиция А. Грина

(Green, 1983), который противопоставляет нарциссизм жизни нарциссизму смерти, или так

называемому негативному нарциссизму.

Page 25/142

Должен подчеркнуть, что, как свидетельствуют недавние исследования, при всей несхожести

психоаналитических взглядов на феномен нарциссизма, которые пытаются объяснять

проблемы дифференциации и сепарации, помимо расхождений и противоположных мнений, отмечается и определенная конвергенция. В связи с этим я полагаю, что дилемма принятия

или непринятия аксиомы первичного нарциссизма в настоящее время отступает на задний

план.

Я думаю, что объектные отношения существуют с рождения и даже до рождения, но для нас, как психоаналитиков, большее значение имеет способность ясного осмысления того, что мы

наблюдаем в нашей повседневной практике, которая дает нам возможность точно

интерпретировать происходящее.

Примечание

1. Переводится на английский (и французский) как «покинутые» объекты. Я предпочитаю

переводить как «объекты, которые были отвергнуты», поскольку, таким образом, более точно

передается очевидное в немецком варианте противопоставление Фрейдом интроекции

утраченного (verloren) объекта и идентификации с отцом и матерью – объектами, от которых

отказались (aufgegeben); более поздний термин подчеркивает активный отказ (отречение), присущий нормальной работе скорби в сравнении с патологической скорбью, при которой

констатируется «утрата» объекта (GW 1923b, 13&amp; 257-9). Альбрехт Кученбуш

подчеркивал, что слово

aufgegeben когда-то использовалось в Австрии в значении «закрытия, окончания работы» или

«брошенности, покинутости» в применении, например, к дому или фабрике.

Часть вторая

Сепарационная тревога в свете психоаналитических теорий

«Предполагая, что представления аналитика, находящегося позади кушетки, недостаточно

релевантны, следует признать, что, как и в области любой экспериментальной науки, экспоненциальный рост большого объема информации обязательно сопровождается

относительным умножением незнания». Мишель Грессо (Gressot, 1963 [1979]) 4. Фрейд, сепарационная тревога и потеря объекта

Как уже упоминалось выше, основной теоретический вклад Фрейда в разработку данного

вопроса можно найти в двух работах – «Печаль и меланхолия» и «Подавление, симптомы и

тревога». В опубликованной в 1917 году работе «Печаль и меланхолия» Фрейд описал

базисный механизм защиты от потери объекта, показывая, как депрессия порождается

интроекцией утраченного объекта в отщепленной части Эго. Несколькими годами позже, в

1926 году, в работе «Подавление, симптомы и тревога», он описал тревогу как проявление

Page 26/142

страха сепарации или потери объекта; таким образом, ранние взгляды Фрейда на

происхождение тревоги подверглись радикальному пересмотру. Эти два основных положения

теории Фрейда, вероятно, не могут быть поняты сами по себе, и нам следует принимать во

внимание и другие важные тексты, которые предвосхищают, объясняют или дополняют их.

Несмотря на то, что Фрейд выдвинул фундаментальную гипотезу о психоаналитической

динамике отношения человека к сепарации и потере любимых, в его работах содержится

всего несколько прямых клинических ссылок на сепарацию в описании переноса. Основные

идеи Фрейда базируются на общей психопатологии или наблюдениях из повседневной жизни, без явного упоминания аналитического опыта с пациентами: его последующие модели

тревоги, к примеру, описывают ребенка, который боится темноты (1905 г.), затем ребенка, играющего с катушкой (1920 г.), и наконец ребенка, который боится потерять мать (1926 г.).

Однако в своих работах и переписке Фрейд в высшей мере проявил свою чуткость к

ощущению одиночества, страстного стремления и печали, которые он переживал сам или

наблюдал у других людей в связи с сепарацией или утратой любимых.

Сепарация и потеря объекта в ранних работах Фрейда

Инфантильная зависимость и беспомощность

В самых ранних работах Фрейда содержатся ясные указания на важность ранних объектных

отношений, значимость которых определяется беспомощностью и физиологической

зависимостью, характерными для ранних периодов жизни ребенка.

Первые ссылки на проблему сепарационной тревоги встречаются в письмах Фрейда к

Флиссу, в частности, в рукописи о происхождении тревоги и в «Проекте для научной

психологии» (Freud, 1950а [1895]). Существует несколько упоминаний о проявляющемся с

самого рождения стремлении ребенка найти среди окружающих людей того (обычно это

мать), кто предоставит возможность освобождения от напряжения, вызываемого внутренними

физическими и психическими потребностями. Взаимодействие потребности освободиться от

напряжения и реальной возможности для этого Фрейд называет «опытом удовлетворения».

Следствием отсутствия соответствующих действий, направленных на удовлетворение

возникшей у ребенка потребности – например, в кормлении, – будут нарушения в развитии

его физических и психических функций, обусловленные незрелостью и состояниями

беспомощности (Hilflosigkeit). Фрейд использует другую концепцию, в которой вводится

понятие «коммуникация» между ребенком и матерью – слово «взаимопонимание» более

точно передает смысл термина «

?bereinstimmung», который употребил Фрейд (Freud, 1959а [1895]: 318), – эта концепция

явилась основой психоаналитического понимания роли ранних отношений мать-дитя, которое

нашло дальнейшее развитие в понятии «холдинг» Д. Винникотта (Winnicott, 1955) и понятии

«контейнирование» В. Биона (Bion, 1962).

Фрейд также считал, что потеря объекта, которая происходит при переживании

удовлетворения – в равной мере реального и галлюцинаторного, – создает возможную

основу появления желания и последующего поиска объектов: в отсутствии

удовлетворяющего объекта его образ будет рекатектирован в качестве символического

представления (галлюцинаторного исполнения желания). Позднее, когда человек начинает

поиск новых объектов, он, по мнению Фрейда, стремится не только найти объект, но и

открыть заново изначально потерянный объект, который предоставлял реальное

удовлетворение в прошлом («Negation», 1925h).

Page 27/142

Одновременно с письмами Флиссу Фрейд пишет, что первоначально объект воспринимается

Эго в связи с ощущением боли: «На первом месте находится восприятие объектов, заставляющих пронзительно кричать/вопить от причиняемой ими боли» («Project», 1950a

[1895]: 366). Позднее, в работе «Инстинкты и их превратности» (Freud, 1915с), Фрейд связал

возникновение ненависти с болью, ассоциированной с различными аспектами объекта, которые могут считаться любящими, если приносят удовольствие, и ненавидящими, внушающими отвращение, если становятся источником неудовольствия. Таким образом, Фрейд объяснял возникновение ненависти к объекту травматическими, болезненными

ситуациями между ребенком и матерью, которые воспринимаются как угроза физической

жизни и выживания человека; эти чувства лежат в основе враждебности и негативного

переноса, который играет важную роль в интерпретации сепарационной тревоги.

Страх сепарации (разлуки) как источник тревоги у ребенка

В 1905 году Фрейд напрямую связал приступы тревоги у ребенка с переживанием отсутствия

любимого человека: «Происхождение тревоги у детей связано ни с чем иным, как с

выражением переживания чувства утраты человека, которого они любят» (Freud, 1905d, p.

224). Опираясь на наблюдения за трехлетним мальчиком, который боялся темноты, Фрейд

сформировал свою точку зрения и сделал заключение: «На самом деле он боялся не

темноты, а отсутствия кого-то любимого; он был уверен, что будет утешен, как только

убедится в присутствии этого человека» (p. 224, сноска). Хотя Фрейд явно приписывал эту

детскую тревогу отсутствию любимого человека, в своих теоретических объяснениях он

остался верен идее о том, что тревога происходит вследствие непосредственных

трансформаций неудовлетворенного либидо. Но в 1926 году он окончательно вернулся к

идее о том, что происхождение тревоги связано со страхом сепарации и утраты объекта – не

только у детей, но и у взрослых.

Подобные взгляды Фрейд использует в последующих размышлениях о ребенке, играющем с

катушкой для того, чтобы воспроизвести исчезновение и появление отсутствующей матери.

Это описание стало предметом многочисленных комментариев в психоаналитической

литературе. В этом отношении я хотел бы обратить внимание на заметки самого Фрейда по

поводу идентификации ребенка с матерью и его описание игры в появление и исчезновение

перед зеркалом. Это представляет собой типичную защиту от идентификации с утраченным

объектом, описанную им в 1917 году, которую также можно считать и «идентификацией с

фрустрирующим объектом» (Spitz, 1957), и средством трансформации пассивности в

активность (Valcarce-Avello, 1987).

Проблема первичного нарциссизма

Существует или не существует в начале жизни младенца или ребенка фаза, в которой он еще

не может дифференцировать себя от других (нарциссическая фаза), и может ли восприятие

других, как отличных от себя (объектная фаза), быть последующим этапом в развитии

ребенка?

Несколько раз на протяжении своей профессиональной деятельности Фрейд менял

толкование понятия «нарциссизм». Первоначально он использовал термин «нарциссизм» для

обозначения отношений, в которых человек использует свое тело как сексуальный объект

(Freud, 1914с). Позже, после введения второй топографии, Фрейд противопоставлял

первичное нарциссическое состояние без объектов объектным отношениям. Он называет это

исходное состояние «первичным нарциссизмом» и характеризует его как раннюю стадию

развития, которая длится достаточно долго, в которой Эго и объекты неотделимы друг от

друга и прототипом которой является внутриутробное состояние (Freud, 1916-17, p. 417). Он

сохраняет идею нарциссизма через идентификацию с объектами, которую называет

«вторичным нарциссизмом».

Page 28/142

Однако Фрейд обращает внимание на то, что он никогда не располагал клиническим

материалом, подтверждающим существование первичного нарциссизма, и что его идеи

базируются на теоретических соображениях и наблюдениях за примитивными народами. Как

мы уже констатировали в предыдущей главе, проблема существования или отсутствия фазы

первичного нарциссизма остается дискуссионной и продолжает оказывать влияние на

основные психоаналитические теории объектных отношений.

«Печаль и меланхолия» (1917е [1915])

Интроекция утраченного объекта

В работе «Печаль и меланхолия», написанной в 1915 году одновременно с

«Метапсихологическим дополнением к теории сновидений», но не опубликованной до 1917

года, Фрейд исследовал реакции людей на реальные ситуации утраты объекта или

разочарования, вызванного любимым человеком, или утрату идеала: почему одни люди

реагируют скорбной печалью, которую они со временем преодолевают, а другие становятся

жертвой депрессии (именуемой в то время меланхолией) [Strachey, 1957; Laplanche, 1980].

Фрейд отмечал, что, в отличие от нормальной скорби, которая переживается

преимущественно на сознательном уровне, патологическая скорбь развивается

бессознательно. Он обращает внимание на меланхолическую ингибицию, которую он

приписывает утрате Эго в результате утраты объекта. Меланхолия также сопровождается

самообвинениями, которые могут достигать даже уровня бредового ожидания наказания.

Со свойственной ему интуицией Фрейд предполагал, что меланхолические самообвинения на

самом деле направлены на кого-то другого – важное лицо из непосредственного окружения,

«которое послужило причиной эмоционального расстройства пациента» ф. 251). Так Фрейд

открыл ключ к механизму меланхолии. Это обращение упреков в сторону субъекта

происходит потому, что утраченный объект, ответственный за разочарование, устанавливается заново в Эго, разделенном надвое, одна часть содержит фантазию об

утраченном объекте, а другая становится критической силой:

«Таким образом, тень объекта падает на Эго, и последнее, с этого времени, может

подвергаться осуждению с особой силой, как если бы это был объект, покинутый объект. Так, утрата объекта была трансформирована в утрату Эго, а конфликт между Эго и любимым

лицом – в расщепление (Zweispalt) между критической активностью Эго и Эго, измененным

идентификацией» (1917е [1915], р. 249).

Этот механизм интроекции утраченного объекта и расщепления Эго, как защиты от утраты

объекта, подвергается воздействию ряда условий, которые Фрейд описал и суммировал

следующим образом: (1) для того, чтобы выбор объекта регрессировал к нарциссической

идентификации, катексис объекта должен быть слабым и, преимущественно, нарциссическим; (2) для того, чтобы стала возможной интроекция утраченного объекта, либидо должно регрессировать к оральной или каннибальской фазе, на которой силы

амбивалентности трансформируют любовь к объекту в идентификацию с ним; ненависть

обращается на этот замещающий объект. Так, садистические тенденции в отношении

объекта обращаются против самого субъекта. Фрейд указывал, что садизм, обращенный

против самого субъекта, в то же время бессознательно продолжает направляться значимому

лицу из непосредственного окружения:

Обычно пациентам удается отомстить объекту, который является первопричиной, с помощью

окольного пути самонаказания и мучения любимого лица своей болезнью; они обращаются к

Page 29/142

этим средствам во избежание необходимости открыто выражать свою враждебность по

отношению к нему (1917е [1915], р. 251).

Обращение садизма против себя объясняет, почему меланхолики совершают суициды.

Относительно мании Фрейд обнаружил, что это попытка прийти к условиям того же

комплекса, что и при меланхолии, жертвой которой становится Эго, поскольку при мании

удается овладеть этими переживаниями или оттолкнуть их (p. 254).

Некоторые неясности у Фрейда

Интуитивная догадка Фрейда действительно является проявлением его гения: когда

депрессивный человек говорит «я ненавижу себя», на самом деле он говорит «я ненавижу

тебя». Это утверждение наполнено бессознательной ненавистью к любимому объекту. На

мой взгляд, эта ценная клиническая интуиция не была полностью понята, и до сих пор

психоаналитики недостаточно эффективно применяют ее в практике интерпретаций

переноса.

Вероятно, как отмечали некоторые авторы, это связано с определенными неясностями в

более поздних формулировках Фрейда. Действительно, читая поздние работы Фрейда, мы

можем это обнаружить: некоторые формулировки вполне определенны – например, когда он

помещает идентификацию с утраченным объектом в отщепленную часть Эго, которая

противопоставляется другой части, а другие формулировки, наоборот, двусмысленны.

Например, можно оправданно задаться вопросом относительно части Эго, в которой Фрейд

располагает субъектное Эго («I»). В какой части Эго отводится место «критическому Эго»,

«критической силе» или, позже, «Эго-идеалу» и «Супер-Эго»?

Ответы на эти вопросы очень важны, поскольку наш подход к реципрокным отношениям

между Эго и объектами будет определять, как мы проинтерпретируем проекцию и

интроекцию утраченного объекта, когда они возникнут в переносе во время лечения; далее я

приведу пример.

Многие авторы отмечали эти неточности Фрейда. Например, Лапланш спрашивает: «Кто кого

преследует в депрессивной топографии?» Laplanche, 1980, р. 329), – и он желает знать:

«Какова центральная позиция дискурса?» и «Откуда исходят слова депрессивного

субъекта?». На его взгляд, предпочтительно не пытаться слишком упорно локализовать

субъект-Эго, дабы избежать «соблазна разместить субъект где-нибудь, раз и навсегда», или превратить его в средство. Лучше быть более прагматичными и вместо

вопроса: «Каково происхождение дискурса?» – задавать вопрос: «Откуда это говорится?»

Laplanche, 1980, р. 331). Мельтцер обращает внимание на эти же сомнения Фрейда: Кажется, что Фрейд сам запутался, и не был уверен: то ли это Эго обвиняет, или Эго-идеал

обращается против Эго.

Тем не менее, релевантной, заслуживающей внимание мыслью является его осознание, что

вопрос заключается в том, «кому больно?» – Эго или его объекту – и «кто является

оскорбленным/поруганным?» (Meltzer, 1978, р. 85).

Мне кажется, что если внимательно читать статьи Фрейда, эти неясности могут быть

рассеяны, и тогда аналитик будет иметь все необходимое для того, чтобы распознать

специфический конфликт меланхолика в трансферентных отношениях, так что они смогут

быть проинтерпретированы и проработаны.

Субъектное Эго критикует объект, а не наоборот

Если мы проанализируем одну за другой формулировки Фрейда, используемые при описании

Page 30/142

интрапсихического конфликта при меланхолии, приведенные в литературе за 1917е, [1915], 1921с и 1923 годы, то обнаружим, что он последовательно проводит различие между двумя

частями Эго, разделенными сплиттингом и противопоставленными друг другу. Одна часть, соответственно, совпадает с субъектным Эго («I»), в то время как другая согласуется с

частью Эго, идентифицированной с интроецированным утраченным объектом. Первое

направляет критику против последнего, который путают с объектом.

Это достаточно очевидно в «Печали и меланхолии» (Freud, 1917е, [1915]): «Мы видим, как в

нем одна часть Эго противостоит другой, критически осуждает ее и воспринимает ее как

объект» (p. 247). Дальше в этой же статье он пишет: «конфликт между Эго и любимым лицом

[трансформирован] в расщепление между критической активностью Эго и измененного

идентификацией Эго» (p. 249). И снова: «ненависть вступает во взаимодействие с этим

замещающим объектом, нападая на него, обесценивая его, заставляя страдать и получая

садистическое наслаждение от его страданий» (p. 251). Формулировка 1921 года похожа: при

меланхолии обвинения «представляют месть Эго объекту» (p. 109) или: «одна [из частей Эго]

злится на другую. Другая часть, измененная интроекцией, содержит утраченный объект» (p.

109).

Этчегоен одобряет мое прочтение Фрейда в свойственном ему категорическом утверждении, что в «Печали и меланхолии» «критическое Эго принадлежит субъекту, а не

инкорпорированному объекту». На его взгляд, это та «особенность, которую сам Фрейд не

осознавал и которая недостаточно принималась во внимание его последователями. По

моему мнению, двусмысленность/неопределенность приводит к затруднениям во многих

технических дискуссиях» (Etchegoyen, 1985, p. 3).

Даже если бы этим противопоставлением между частью субъектного Эго и частью, содержащей утраченный объект, исчерпывался конфликт, свойственный меланхолии, проблема по-прежнему не была бы простой. Картина усложняется тем, что субъектное Эго

меланхолика не является субъектным Эго, выполняющим свою нормальную проективную

функцию – то есть функцию совести, критической инстанции внутри Эго, которая и в обычные

времена занимает критическую позицию по отношению к Эго (Freud, 1921с, р. 109). Вместо

этого Эго критикует «столь безжалостно и неоправданно», что утрачивает свою защитную

функцию. Эта чрезвычайно строгая инстанция, создающая расщепление внутри Эго, согласно

Фрейду, формирует

из субъектного Эго то, что он вначале называл «Эго-идеалом» (1921с) и позднее «Супер-Эго»

(1923b). При меланхолии «чрезмерно сильное Супер-Эго, удерживающее власть над

сознательным», теперь злится на Эго с безжалостной жестокостью (1923b, р. 53)».

Эти вопросы отнюдь не бесполезны, напротив, они чрезвычайно важны для тех

психоаналитиков, которые хотят использовать интуицию Фрейда в технике интерпретаций.

Для психоаналитика необходимо знать, кто является субъектным Эго, а кто – объектом, поскольку, пока он не знает, кто кому и что делает, он может быть в замешательстве или

воздерживаться от интерпретаций этого типа конфликта, когда тот возникает в

трансферентных отношениях.

Позитивный ответ моих анализандов на интерпретации, касающиеся интроекции аналитика –

объекта, к которому они относятся как к утраченному объекту (к этому объекту субъект

привязан и против него же он направляет свою ненависть, обращая ее против себя), –

эффектно подтверждает, что в меланхолических реакциях именно субъектное Эго ненавидит

интроецированный объект, а не наоборот. Далее я приведу два клинических примера, иллюстрирующих этот распространенный феномен переноса, и мои интерпретации подобных

трансферентных реакций.

Откуда происходит садизм Супер-Эго?

Page 31/142

Лапланш и Понталис обращают внимание на трудность определения специфических

идентификаций, вовлеченных в структуру Супер-Эго, Эго-идеала, идеального Эго и даже Эго

(Laplanche, Pontalis, 1967, р. 437). Поэтому столь нелегко указать точно идентификации, имеющие отношение к интрапсихическому конфликту при меланхолии. Фрейд превратил

критическое Эго в Супер-Эго во второй топографии (Freud, 1923b), заявляя, что садизм

Супер-Эго в меланхолике является «чистейшей культурой инстинкта смерти», который «часто

преуспевает в том, чтобы привести Эго к смерти, если последнее вовремя не отгонит своего

тирана обратным превращением в манию» (p. 53).

С 1930 года Фрейд рассматривал садизм меланхолического Супер-Эго по-другому, что, однако, не делает недействительными его ранние взгляды: он выражает согласие с Мелани

Кляйн относительно того, что ненависть Сурпер-Эго в отношении Эго есть не что иное, как

результат проекции ненависти Эго на объект, приписываемый Супер-Эго и обращенный на

субъектное Эго. Мелани Кляйн считает, что строгость Супер-Эго, наблюдаемая у детей, не

имеет отношения к строгости родителей: интернализируется образ родителей, на который

ребенок проецирует свои деструктивные инстинкты. Фрейд принимает эту точку зрения с

прямой ссылкой на Мелани Кляйн и других английских авторов: «истинная строгость

Супер-Эго не является – или не в такой большой степени является – олицетворением

строгости, пережитой с ним (объектом) на практике или приписываемой ему; в большей мере

это выражение собственной агрессивности по отношению к нему» (Freud, 1930а, 129-30).

Последний момент является существенно важным для выбора техники, так как аналитик

может интерпретировать анализанду его самодеструктивность, как результат проекции его

агрессии против аналитика, обращенной на Эго анализанда, сбитого с толку

интроецированным объектом-аналитиком. В соответствии с интуитивным знанием Фрейда, конфликт между Эго и объектом (в данном случае – аналитиком) трансформируется в

интрапсихический конфликт между двумя частями Эго, в которых субъектное Эго атакует

интроецированный объект и направляет агрессию, нацеленную на объект, против самого

себя.

Расщепление Эго и отрицание реальности, как защиты от утраты объекта

Концепция расщепления Эго была представлена в «Печали и меланхолии» в качестве

специфического защитного механизма против утраты объекта, следующего за интроекцией

утраченного объекта. Конфликт между Эго и внешними объектами трансформируется в

конфликт между двумя частями Эго, которые подвергают воздействию саму структуру Эго:

«Таким образом, утрата объекта трансформируется в утрату Эго и конфликт между Эго и

любимым лицом, в расщепление (Zwiespalt; GW 1917e, 10, p. 435) между критической

активностью Эго и измененным идентификацией Эго» (p. 249). (Во французском варианте

этого отрывка используется слово

scission, которое не способно передать идею расщепления, присущую немецкому слову

Zwiespalt, содержащему корень

Spalt, сам по себе близко связанный с

Spaltung [расщепление]. Чтобы сохранить психоаналитическую концепцию расщепления, Zweipalt , на мой взгляд, следует переводить дословно, чтобы передать идею «расщепления

надвое». В действительности идея расщепления подробно разработана в другом месте

«Печали и меланхолии»: «критическая инстанция, которая отщеплена от Эго» [p. 247]).

Идея расщепления Эго, представленная в «Печали и меланхолии» в свете утраты объекта, впоследствии была дополнена отрицанием реальности. В начале Фрейд представляет

отрицание реальности, как защитный механизм, свойственный психозам. Однако позже он

Page 32/142

видоизменяет эту концепцию, вводя идею о частичном отрицании реальности, поражающем

только часть Эго – согласующуюся с психотической частью, – в то время как другая часть Эго

сохраняет свои связи с реальностью.

В действительности концепция отрицания реальности, как защитного механизма против

утраты объекта, возникла в 1924 году, когда Фрейд провел различие между вытеснением и

отрицанием реальности, которое ранее рассматривалось как характерный защитный

механизм при психозах. Фрейд приводит пример молодой женщины, которая была влюблена

в мужа своей сестры и, стоя рядом с ее смертным одром, вытеснила свои чувства и

продемонстрировала «психотическую реакцию [молодой женщины], отрицающей факт смерти

сестры» (Freud, 1924b) [1923], p. 184).

В работе «Фетишизм» (1927е) Фрейд отмечает, что отрицание реальности может быть

частичным. Он возвращается к своему ясно очерченному противопоставлению неврозов и

психозов, с этого момента признавая, что расщепление Эго может существовать в одном и

том же индивидууме, одна часть которого отрицает реальность, а другая признает ее. В

качестве примера он приводит случай двух молодых людей, которые в детстве

«скатомизировали» смерть отца, судя по всему, не став при этом психотиками. Согласно

Фрейду, эта скатомизация основана на отрицании реальности смерти отца, по крайней мере, настолько, насколько в этом было заинтересовано Эго. В этом случае Эго молодых людей

было разделено на два потока:

Один поток в их психической жизни не распознавал смерть отца, в то время как другой

полностью принимал во внимание этот факт. Позиция, соответствующая желанию, и позиция, соответствующая реальности, существовали бок о бок (1927е, р. 156).

Похоже, что после «Печали и меланхолии» Фрейд постепенно пришел к мысли о том, что Эго

защищает себя от утраты объекта путем расщепления: одна часть Эго идентифицируется с

утраченным объектом, отрицая реальность утраты, а другая часть Эго признает реальность

утраты. Более детально он представил эту идею расщепления Эго на две части во «Введении

в психоанализ» (1940а [1938]) и в «Расщеплении Эго в защитных процессах» (1940е [1938]).

Бион (Вюп, 1957) по-новому развил эту идею через разделение психотической и

непсихотичсекой части личности – эта концепция идеально подходит к описанию феномена

расщепления в переносе, наблюдаемого в клинической практике при патологической скорби.

Пример интроекции утраченного объекта и обращения против себя ненависти в переносе

На примере двух клинических случаев я бы хотел проиллюстрировать интроекцию

утраченного объекта – аналитика – в переносе, при реактивации амбивалентных чувств

любви-ненависти, с которыми мы часто сталкиваемся в связи с перерывами между сессиями, выходными или праздниками. В этих случаях объектом интерпретации является

предотвращение закрепления защитных механизмов, характерных для депрессивных

реакций. Необходимо также довести до сознания пациента бессознательную привязанность к

аналитику, представленную интроекцией и путаницей между анализандом и аналитиком, и

возвратить субъекту ненависть, обращенную к объекту, вместо проецирования ее в переносе.

Первый пример описывает несколько депрессивного и амбивалентного пациента, который

много раз удивлял меня реакциями на перерывы, связанные с выходными. К примеру, однажды в пятницу я отметил его полную включенность в процесс проработки, радостное

настроение и активность, но когда после выходных он пришел на сессию в понедельник, то

был подавлен, молчалив и неудовлетворен и, казалось, был вынужден работать без всякого

желания. Радикальные перемены произошли в его отношении ко мне: он как будто потерял ко

мне всякий интерес и игнорировал мое присутствие, демонстрировал незаинтересованность

в том, что прорабатывалось на предыдущей неделе, а также в том, что он чувствовал в

Page 33/142

данный момент. Я был обеспокоен, не понимал, что происходит, и думал, не случилось ли

что-нибудь серьезное в его жизни, не совершил ли он какую-нибудь глупость, о которой не

осмеливается мне сказать. Единственные слова, которые он произнес, были: «Я – пустое

место, я ничего не могу, я ничтожество».

Не сразу я понял, что, обвиняя себя, фактически он обвинял меня. В результате

последующих ассоциаций о приближающихся праздниках я смог проинтерпретировать ему, что, говоря о себе: «Я – пустое место, я ничего не могу», – в действительности он имплицитно

обращался ко мне, говоря, что, как аналитик, я – пустое место и ничего не могу сделать.

Вместо того, чтобы выразить словами свой гнев на меня за то, что я оставил его одного в

такой важный момент, он не сказал ничего, но обратил упрек против себя, показывая мне, что

я неспособен что-либо сделать как аналитик.

Пациент немедленно отреагировал на мою интерпретацию: не успел я закончить

предложение, как вся его витальность и сила вернулись; казалось, что его депрессия, как по

волшебству, растворилась в воздухе, и я услышал, как он вполне определенно высказался по

поводу своего гнева на меня. Убежден, что моя интерпретация не только привела его к

осознанию своей привязанности и ненависти по отношению ко мне, но и привлекла его

внимание к тому, как он обращает против себя агрессию, предназначенную и адресованную

мне, смешанному с частью его Эго (интроецированному как утраченный объект). На мой

взгляд, этот пациент смог быстро отреагировать на мою интерпретацию и открыто

критиковать меня, поскольку, выражая мне свою агрессию, он не боялся потерять меня. Такая

реакция отличается от реакции пациентов, которые не осмеливаются выражать свою

ненависть к аналитику иначе, как бессознательно. Это происходит от того, что в их

представлении ненависть не достаточно связана с либидинальными тенденциями в

отношении объекта – аналитика в переносе – в смысле слияния инстинктов (Freud, 1920g, 1923b); им кажется, что ненависть в отношении аналитика является силой, разрушительной

для объекта. На другом уровне анализанд чувствовал себя опустошенным и истощенным во

время выходных, но, с моей интерпретацией, он смог восстановить свои силы.

Следующий пример касается депрессивного обсессивного пациента, который реагировал на

потерю объекта в ситуации переноса во время анализа, при приближении праздников, тенденцией к саботажу против себя. В переносе это было бессознательным выражением его

ярости, обращенной против себя в саморазрушительных садистических и мазохистических

проявлениях. В раннем детстве этот человек страдал от того, что его много раз бросали. Он

казался недоверчивым, заключенным в скорлупу. Тем не менее, его отношения со мной и

окружающими медленно улучшались в ходе анализа. Он обезопасил свою

профессиональную позицию, соотнеся ее со своими возможностями, уменьшилась его

склонность считать, что с ним плохо обращаются окружающие его мужчины и женщины.

Затем произошел необъяснимый рецидив, настолько сильный, что он не мог нормально

работать, и я боялся, что его могут уволить. Я чувствовал, что утратил с ним контакт, он

перестал говорить со мной о своих чувствах, а говорил только о работе, где, несмотря на все

его усилия, обстановка все более накалялась и его начальник все чаще открыто угрожал

уволить его. «Я вгоняю себя в крайность и доведу все до того, что меня вышвырнут», –

повторял он мне.

Эти слова напомнили мне о приближении летних каникул, и я подумал, что, стараясь

добиться того, чтобы начальник выкинул его, бессознательно он пытается выбросить и меня, так как, потеряв работу, он не сможет оплачивать свой анализ. Он атаковал себя, саботируя

свою работу, но он также атаковал и меня. Когда я проинтерпретировал ему, что ненависть, обращенная против себя, бессознательно предназначалась мне, он, не без труда, смог

остановить процесс саморазрушения, отвести ненависть от себя и направить ее против

объекта, что стало возможным благодаря тому, что в интерпретации соединились аспекты

любви и ненависти.

Page 34/142

Этот тип интерпретаций основан на меланхолическом интра-психическом конфликте, описанном Фрейдом (1917в [1915]), в котором любовь диссоциирована с ненавистью: любовный катексис находит убежище в нарциссической идентификации и «ненависть

вступает в действие с этим замещающим объектом» (p. 251). Далее Фрейд добавляет, что

садизм, вслед за интроекций, бессознательно обращается на сам субъект, в то же время

оставаясь обращенным на соответствующего человека из непосредственного окружения ^.

251). Этот момент чрезвычайно важен для интерпретаций. Фрейд подчеркивал, что

либидинальные и агрессивные аспекты всегда двунаправлены: они одновременно обращены

против интроецированного объекта «внутри» и предварительно катектированного внешнего

объекта «снаружи», который соответствовал предшествующему. Абрахам впервые

предоставил возможность депрессивному пациенту осознать его собственный садизм и

оральную привязанность к объекту, показав, что Эго может достичь успеха в преодолении

амбивалетности, направляя враждебность на объект. Абрахам полагал, что

объект утрачен вследствие того, что его хочет уничтожить садизмЭго, а не вследствие

коллатерального, случайного эффекта либидинальной инкорпорации, как проницательно

подметил Этчегоен (Etchegoyen, 1985).

Подавление, симптомы и тревога (1926d)

Сепарационная тревога, встречающаяся в клиническом психоанализе, описана Фрейдом в

1926 году в работе «Подавление, симптомы и тревога», в которой он отказался от прежней и

выдвинул новую гипотезу о происхождении тревоги. С тех пор он рассматривает тревогу как

аффект, переживаемый Эго в ответ на опасность, которая, в конечном счете, всегда имеет

значение страха сепарации или потери объекта. Он также пролил свет на проблему защит, разграничивая их от подавления и постулируя, что Эго формирует симптомы и устанавливает

защиты в первую очередь для того, чтобы избежать ощущения тревоги, которая

олицетворяет страх сепарации и потери объекта.

Эта новая теория тревоги заменила прежнюю, которой Фрейд был верен на протяжении

более тридцати лет и согласно которой тревога непосредственно появляется из

неудовлетворенного либидо, превращающегося в тревогу, как «вино превращается в уксус»

(Freud, 1905d: 224, дополнение сделано в 1920 г.). До 1926 года Фрейд действительно

полагал, что происхождение тревоги – исключительно физиологический феномен, заключающийся в том, что чрезмерная стимуляция (или либидо) находит канал, в котором

она может достичь разрядки через прямое превращение в тревогу. По его мнению, если

репрессия являлась причиной аккумуляции стимулов при неврозе, не было необходимости

привлекать психологический фактор для объяснения трансформации либидо в тревогу.

Начиная с 1926 года, Фрейд навсегда оставил свое прежнее объяснение и отныне

рассматривал двойное происхождение тревоги: «первое – как прямое следствие

травматического воздействия, и второе – как пугающий сигнал о возможном повторении

такого травматического воздействия» (Freud, 1933а, p. 95).

Работа «Подавление, симптомы и тревога» не является легким чтением, поскольку Фрейд

оперирует большим количеством субъектов и, как указывал Стрэйчи (Strachey, 1959), вызывает необычайные затруднения в создании целостного представления об этой работе.

Более того, он рассматривает те же самые объекты снова и снова, используя очень похожие

термины, и только в конце книги, в приложении, можно обнаружить самые главные

формулировки. Лекция XXXII в новом введении к лекциям по психоанализу (1933а) содержит

резюме гипотезы Фрейда, относящейся к 1926 году, о происхождении тревоги, на этот раз

высказанной коротко и ясно.

Page 35/142

После обзора основных моментов публикации Фрейда «Подавление, симптомы и тревога», краткости ради, я предложу ключ к пониманию, основанный на моем прочтении этой работы и

суммированный в достаточно обширном резюме.

Фрейд и «Травмарождения» О. Ранка

Фрейд издал пересмотренную теорию тревоги в ответ на публикацию «Травмы рождения»

(Rank, 1924) Ранка, тоже попытавшегося объяснить сепарационную тревогу, которую он

наблюдал у своих анализандов. Ранк рассматривал любые приступы тревоги как попытки

«отреагировать» первую травму, то есть травму рождения. Основываясь на этой первичной

тревоге, он объяснял все неврозы явно упрощенно и в сокращенной форме. Отводя эдипову

комплексу второстепенную роль в невротических конфликтах, он предложил модификацию

психоаналитической техники для преодоления травмы рождения.

Отношение Фрейда к теориям Ранка колебалось. Сначала он, казалось, поддерживал его, поскольку сам первый утверждал, что рождение является для ребенка первым опытом

тревоги (1900а) или «первым состоянием сильной тревоги» (1923Ь). В результате критики

взглядов Ранка Фрейд представил свои размышления в работе «Подавление, симптомы и

тревога». Принципиальные возражения Фрейда относились к тому, что Ранк придавал особое

значение внешней опасности в момент рождения и недооценивал незрелость и слабость

индивидуума (1926d, р. 151). Фрейд придерживался мнения, что рождение является

исключительно биологическим, а не психологическим феноменом, и что младенец, не

обладая способностью различать объект, не может переживать тот тип тревоги, который

постулировал Ранк. В наши дни мы убеждены, что новорожденные и младенцы с самого

рождения и даже раньше способны, хотя и частично, различать мать. Многие психоаналитики

теперь включают опыт рождения в число факторов, создающих бессознательные фантазии.

Тревога, как реакция Эго на опасность потери объекта

Центральное положение новой теории тревоги Фрейда основано на разграничении

«травматической ситуации», которая затопляет Эго, и «опасной ситуации», которую Эго

может предвидеть и запустить сигнал опасности, что делает человека способным отразить

эту опасность (1926d; Приложение В: 164-8).

Непосредственной причиной автоматически возникающей тревоги является травматическая

ситуация, которая сама по себе предполагает биологическую и психологическую

беспомощность (Hilfosigkeit) незрелого Эго, не способного справляться с растущим

напряжением, будь оно внешнего или внутреннего происхождения. Позже (1933а) Фрейд

высказал это следующим образом: «Неизменно пугает и вызывает тревогу возникновение

травматического момента, к которому невозможно применить обычные правила принципа

удовольствия» (р. 94). В отличие от первоначальных взглядов Фрейда на происхождение

тревоги, которая рассматривалась как накопление напряжения, не достигающего разрядки, в

концепции травматической ситуации подчеркивается слабость Эго индивидуума.

В ходе развития Эго приобретает способность сменить пассивную позицию на активную, распознать опасность и предупредить ее сигналом тревоги: «Изначально тревога является

реакцией на беспомощность в момент травматического воздействия, позднее эта реакция

воспроизводится в опасных ситуациях в качестве сигнала о помощи» (р. 166-7). Первое

смещение тревоги позволяет перейти от ситуации беспомощности к ожиданию этой ситуации

(ситуации опасности): после этого происходят дальнейшие смещения, от опасности к

определению опасности – утрате объекта и другим разновидностям утраты» (р. 167).

Несмотря на то, что травматические ситуации или ситуации опасности, которые вызывают

тревогу, видоизменяются с возрастом, все они, согласно Фрейду, имеют отношение к

сепарации или утрате любимого объекта.

Page 36/142

Для того, чтобы прийти к такому заключению, он тоже начал с исследования возникновения

тревоги у ребенка и происхождения тревоги у невротика. Возникновение тревоги у ребенка

можно свести к единственному условию – отсутствию любимого существа (по которому

тоскуют) или того, кто его заменяет (р. 136). Пересматривая механизмы возникновения

симптомов и защит при тревоге у невротиков, Фрейд пришел к сходному заключению: помимо

страха кастрации при неврозе и страха смерти при травматическом неврозе, реальная

опасность, которая приводит к развитию неврозов, – это утрата и сепарация (р. 130). У

Фрейда опасная ситуация, на которую Эго реагирует при травматическом неврозе, – это не

страх смерти, поскольку ничего, похожего на смерть, никогда не переживалось, а если и

случалось, то хранится в недоступных участках сознания (р. 130), а брошенность/покинутость

защищающим Супер-Эго. Первичные переживания, которые «готовят Эго к ожиданию

кастрации через повторяющиеся потери объекта, такие, как отделение кишечного

содержимого или отнятие от материнской груди», предшествуют кастрационной тревоге, играющей такую важную роль в этиологии неврозов (р. 130).

Вариации опасности на протяжении жизни

В соответствии с представлениями Фрейда, опасные моменты, которые могут вызвать

травматическую ситуацию, изменяются на протяжении жизни, но общим признаком для них

остаются сепарации, утраты любимого объекта или любви объекта. Эти утраты или

сепарации могут по-разному приводить к накоплению неудовлетворенных желаний и

ощущению беспомощности (Strachey, 1959, р. 81). Фрейд точно обозначил опасные моменты

в хронологическом порядке: рождение, потеря матери или объекта, утрата пениса, потеря

любви объекта, потеря любви Супер-Эго.

(а) Опасность рождения

По Фрейду, первой опасной ситуацией является рождение, которое кардинальным образом

меняет состояние новорожденного и становится прототипом тревожной ситуации (р. 150-1).

Новорожденный и младенец на руках взрослого переживают опасность

неудовлетворенности,

«нарастающего давления потребностей», которые они бессильны удовлетворить (выделено

Фрейдом, р. 137). В ситуации неудовлетворенности «степень стимуляция достигает уровня

неприятных ощущений, они (младенцы) физически не могут управлять этими процессами или

добиться разрядки напряжения», и это беспокойство, по мнению Фрейда, образует

«реальную сущность “опасности”» (р. 137). На этой стадии тревога является исключительно

результатом состояния беспомощности, и нет необходимости обращаться к

сепарации/отделению от матери или от материнского тела, либо к психологической

сепарации, так как Фрейд считал, что ни новорожденный, ни младенец в начале жизни не

различает материнский объект. Воспринимается только опасность беспомощности, и тревога, возникающая в ответ на эту опасность, приводит к напряжению мышц и крику, призывающему

мать. «Нет нужды предполагать, что ребенок с момента рождения выражает этим нечто иное, кроме указания на наличие опасности» (р. 137).

Таким образом, первая разновидность тревоги, описанная Фрейдом, соответствует страху

уничтожения, а никак не страху сепарации. Фрейд видит это как следствие незрелости и

беспомощности новорожденного и младенца на руках взрослого, позже он вернулся к идее о

том, что подобным образом Эго использует тревогу как «сигнал, предостерегающий об

опасности, угрожающей его целостности» (1940а [1938]: 199). Мнение Фрейда о том, что

первая опасность состоит из «напряжения, возрастающего на фоне потребностей», и

накопления стимулов, которые создают «неприятное ощущение, но им невозможно управлять

физически или избавиться от него» (р. 137), кажутся близкими позиции Мелани Кляйн, которая считала, что первая тревога – это страх Эго быть уничтоженным инстинктом смерти.

Тем не менее, Фрейд не связывает беспомощность новорожденного с инстинктом смерти.

Page 37/142

Важно подчеркнуть опасность уничтожения и угрозу поглощения Эго, поскольку наиболее

регрессивные психотические реакции на сепарацию возникают потому, что, возможно, страх

сепарации эквивалентен страху уничтожения.

Фрейд считал, что только на более поздних стадиях развития, когда младенец способен

воспринимать свою мать как объект, он перестает испытывать ощущение опасности, связанной с беспомощностью, и начинает испытывать страх сепарации и потери объекта.

Когда младенец обнаруживает, что внешний воспринимаемый объект может устранить

опасную ситуацию, напоминающую о рождении, содержание страха смещается с

экономической ситуации на условие, которое определяет эту ситуацию, то есть утрату

объекта. Теперь отсутствие матери становится опасностью, и при появлении опасности

ребенок подает сигнал тревоги, до наступления угрожающей экономической ситуации (1940а

[1938]: 137-8).

(б) Потеря матери как объекта

Согласно Фрейду, позднее происходит потеря матери как объекта – «с того времени, когда

повторяющиеся ситуации удовлетворения создают объект вне матери и этот объект, по мере

возникновения потребностей у младенца, получает интенсивный катексис, который можно

определить как “желанный”» (р. 170). Когда ребенок начинает воспринимать присутствие

матери, «он еще не способен различать временное отсутствие и потерю. Как только он

теряет возможность видеть мать, он ведет себя так, как будто больше никогда не увидит ее

снова» (р. 169).

Фрейд описывает последовательную тревогу ребенка, возникающую в связи с опасностью

потери материнского объекта, и постепенный переход от страха потери объекта к страху

потери любви объекта (р. 169–170).

(с) Кастрационная тревога как опасность потери объекта

Следующий страх представляет собой страх кастрации, возникающий на фаллической

стадии. Фрейд говорит нам, что кастрационная тревога «так же представляет собой страх

сепарации, связанный с теми же детерминантами», но только беспомощность относится к

«специфической потребности», генитальному либидо (p. 139).

(д) Опасность потери любви Супер-Эго

По мере развития ребенок, который первоначально приписывал кастрационную тревогу

интроецированному родительскому началу, постепенно приходит к более безличному

восприятию, и сама по себе опасность становится менее определенной: «Кастрационная

тревога превращается в моральную тревогу». Теперь Эго считает опасным страх потери

любви Супер-Эго, и тревога сигнализирует об этом. Фрейд добавляет: «Мне кажется, что

конечные трансформации, которые претерпевает Супер-Эго, касаются страха смерти (или

страха жизни), который является страхом Супер-Эго, спроецированным на силы судьбы» (p.

140).

Конечно, Фрейд подчеркивал генетическую связь между этими разными видами опасности, следующими друг за другом на протяжении развития (p. 162). В случае нормального развития

каждая стадия имеет соответствующие факторы тревоги (p. 146), и более ранняя ситуация

опасности имеет тенденцию быть отставленной. Вместе с тем Фрейд указывал, что все эти

опасные ситуации могут продолжать существовать бок о бок и приходить в действие

одновременно. Мне думается, что при написании «Подавления, симптомов и тревоги» Фрейд

находился под влиянием работы Абрахама (Abraham, 1924) о стадиях либидинального

развития, поскольку Фрейд использует сходный подход в описании последовательных стадий

восприятия объекта, реакций на его исчезновение, развития фантазии о сепарации и потере в

Page 38/142

соответствии с конкретным периодом жизни, а также способности Эго справляться с

тревогой.

В представлении разных уровней тревоги на протяжении развития ребенка очевиден важный

вклад Фрейда, который высветил взаимодействие двух основных видов тревоги, встречающихся в клинической психоаналитической практике: сепарационной тревоги, характерной для прегенитальных стадий развития и относящейся к диадным отношениям, и

кастрационной тревоги, характерной для эдипова комплекса и связанной с триангулярными

отношениями. Клиническая практика подтверждает, что проработка сепарационной тревоги

на прегенитальном уровне постепенно приводит анализанда к необходимости проработки

генитальной тревоги, свойственной эдипову комплексу.

Повторение, воспоминание и ожидание травматической ситуации

Фрейд считает, что Эго не только продуцирует симптомы и защиты, чтобы избежать тревоги и

связать ее, но, по мере возрастания своей силы, становится способным предвидеть травму, ожидая и воспроизводя ее в смягченном виде, чтобы проработать. Повторяющийся опыт

удовлетворения также изменяет тревогу, и следующий отрывок напоминает чередование

сепараций и воссоединений в анализе:

Повторяющийся утешающий опыт… необходим до тех пор, пока он (ребенок) узнает, что

вслед за ее (матери) отсутствием вновь происходит ее появление. Каждая мать поощряет это

столь жизненно важное для ребенка знание, играя с ним в известную игру, в которой она

закрывает свое лицо руками, а затем, к радости ребенка, открывает его снова.

В этих условиях он может, как и раньше, чувствовать тоску, сопровождающуюся отчаянием

(1926d: 169-70).

Взаимодействие между внутренней и внешней опасностью

Подчеркивая важнейшую роль опасности сепарации и потери объекта, также как и страха

кастрации в развитии тревоги при неврозе, не умалял ли Фрейд значение внешней опасности

в возникновении тревоги в пользу внутренней опасности? Сам он так ответил на это

возражение:

Есть единственное возражение против этого (сравнения), так как потеря объекта (или любви

объекта) и угроза кастрации, как свирепые животные, являются угрозами, которые исходят

преимущественно из внешней реальности и не являются инстинктивными опасностями. Тем

не менее, эти варианты не идентичны. Волк может атаковать нас безотносительно нашего

поведения по отношению к нему, но любимый человек не перестанет любить нас или мы не

будем опасаться кастрации, если мы не примем определенные чувства и тенденции внутри

нас. Таким образом, эти инстинктивные импульсы детерминируют внешнюю опасность и

становятся опасными сами по себе, но, принимая меры против внутренней опасности, мы

можем противодействовать внешней опасности (1926d: 145).

Так же правомочно и обратное утверждение, и Фрейд добавляет: «часто инстинктивные

требования являются (внутренней) опасностью, поскольку их удовлетворение может

привести к внешней опасности из-за того, что внутренняя опасность представляет внешнюю»

(р. 167-8). В конечном счете, считает Фрейд, именно потребность (инстинкт) ответственна за

травматическую или опасную ситуацию потери объекта (р. 170).

В отличие от Лапланша, считавшего «ужасной» важность, которую Фрейд с 1926 года

приписывал «реальности», я думаю, что новая позиция Фрейда дает достоверный ответ на

поднятый клинической практикой вопрос о соотношении реальности и фантазий.

Аффекты тревоги, боль и скорбь

Page 39/142

Фрейд заканчивает свою книгу вопросом о том, когда сепарация от объекта вызывает тревогу, когда приводит к переживаниям скорби и когда приносит только боль (1926d: 169). Боль

возникает, когда объект известен и субъект нуждается в нем (катексис «стремления»): согласно представлениям Фрейда, «боль является реакцией на потерю объекта, в то время

как тревога является реакцией на опасность, которую влечет за собой эта потеря, и, при

последующем смещении, реакцией на опасность потери объекта как такового» (р. 170).

Относительно аффекта (нормальной) скорби он поясняет, что это иная аффективная реакция

на потерю объекта: «под влиянием тестирования реальности, для дальнейшего

функционирования, пережившему потерю человеку требуется отделиться от не

существующего более объекта» (р. 172).

Расщепление Эго и третья теория тревоги Фрейда

По правде говоря, у Фрейда имеются не две теории тревоги, а три. Третья возникла в его

работе позже, но обычно она не принимается во внимание. Мы знакомы с его первой

теорией, согласно которой тревога является прямым следствием трансформации

неудовлетворенного либидо, и я только что описал вторую теорию, утверждающую, что

тревога возникает тогда, когда Эго ощущает угрозу сепарации или потери объекта. Мне

представляется, что Фрейд выдвинул третью теорию тревоги в 1938 году, высказав идею о

том, что

тревога возникает тогда, когда Эго ощущает угрозу своей целостности. Он писал в «Очерках

психоанализа» (1940а [1938]): «(Эго) использует ощущения тревоги как сигналы

предупреждения об опасности, угрожающей его целостности» ф. 191). Другими словами, теперь, при столкновении с опасностью, не только субъект переживает страх, эквивалентный

страху потери материнской защиты, но и Эго реагирует на опасность страхом потери

собственной целостности. В отрывке, в котором Фрейд вновь возвращается к проблеме

реакции Эго на опасность внутреннего или внешнего происхождения, содержится

интуитивное понимание того, что Эго стремится реагировать расщеплением на

непереносимую реальность (внешнюю или внутреннюю), когда одна часть Эго признает

реальность, а другая часть отрицает ее.

На мой взгляд, вторая теория тревоги Фрейда, представленная в «Подавлении, симптомах и

тревоге», никоим образом не противоречит третьей, только что упомянутой мной, которая

включает отрицание и сплиттинг Эго. Напротив, эта третья теория тревоги не только

дополняет гипотезу 1926 года, но и является связующим звеном между гипотезами, высказанными в «Подавлении, симптомах и тревоге», и гипотезами, представленными в

«Печали и меланхолии». Кроме этого, тревога, описанная в 1926 году, может

рассматриваться как тревога, которую испытывает целостное Эго за целостного человека, то

есть страх, с которым сталкивается субъект при сепарации от значимого лица, тогда как в

1938 году речь идет об Эго, которое ищет спасения в отрицании и сплиттинге в ответ на

угрозу его целостности. Эти поздние формулировки напоминают нам сплиттинг Эго, уже

описанный в 1917 году в интроекции утраченного объекта, в качестве защиты от потери

объекта, и сплиттинг Эго, представленный в 1927 году в «Фетишизме». Вместе с тем Фрейд

делает добавления в 1938 году в «Очерках психоанализа» (1940а [1938]), приписывая

причины тревоги страху Эго перед утратой целостности. Как уже упоминалось выше, это

означает, что наиболее выраженной, психотической реакцией на сепарацию будет страх

уничтожения (аннигиляции), то есть страх утраты Эго собственной целостности.

Влияние работы «Подавление, симптомы и тревога»

Взгляды, представленные Фрейдом в 1926 году в книге «Подавление, симптомы и тревога», были частично приняты, частично отвергнуты и частично проигнорированы (Kris, 1956; Bowlby, 1973). Некоторые части теории Фрейда претерпели существенное изменение и легли

в основу психоаналитического направления, представленного Эго-психологией. Другие

Page 40/142

аспекты были оспорены. К примеру, гипотеза о природе взаимосвязи матери и ребенка

Боулби (Bowlby, 1973) основана исключительно на биологической теории поведения, характерного для инстинктивной привязанности, тогда как Фрейд ссылается на

«потребности» и «инстинкты»

(Triebe). С точки зрения Лапланша (Laplanche, 1980), с другой стороны, представляется, что в

1928 году Фрейд отказался от использования инстинктивного базиса в поисках модификации

своих ранних взглядов на происхождение тревоги. Упоминания о связи между тревогой и

сепарацией практически исчезают из работы Анны Фрейд об Эго и его защитных механизмах

(A. Freud, 1936). Во всяком случае, ей не удалось придать этой связи такую же значимость, которую придавал ей Фрейд. Последователи Мелани Кляйн уделяют большое внимание

интерпретациям сепарационной тревоги в клинической практике, и в этом отношении они

соглашаются со взглядами Фрейда, однако в их понимании тревога является

непосредственным откликом на проявление инстинкта смерти. Подводя итог, можно сказать, что, безусловно, содержание работы «Подавление, симптомы и тревога» рассматривалось

многими как преимущественно теоретические рассуждения. Лично я считаю, что содержание

работы представляет собой разработку наблюдаемых в ходе аналитической терапии

клинических феноменов, которые вызвали у Фрейда определенный интерес.

5. Взгляды мелани кляйн и представителей ее школы на сепарационную тревогу и потерю

объекта

Феномен сепарационной тревоги имеет большое значение в теории и практике Мелани Кляйн

и представителей ее школы. Известно, что работа Кляйн является продолжением ранних

психоаналитических исследований депрессивных и маниакально-депрессивных состояний, начатых Абрахамом в 1911 году. Именно исследование Абрахама легло в основу работы

«Печаль и меланхолия» Фрейда (Freud, 1917е [1915]).

Основываясь на собственном опыте анализа очень маленьких детей и используя самоанализ

собственных потерь, Мелани Кляйн обнаружила корни депрессии в раннем детстве и отвела

центральную роль процессу переживания печали не только в развитии психопатологии, но и в

нормальном развитии.

Дадим краткое описание роли сепарационной тревоги и потери объекта в работах Кляйн, в

свете основных концепций, разработанных ею, таких, как ранний эдипов комплекс, параноидно-шизоидная и депрессивная позиции и зависть. Затем мы обсудим взгляды

основных представителей ее школы, в частности, Розенфельда, Сигал, Биона и Мельтцера.

Сепарационная тревога и потеря объекта у Мелани Кляйн

Сепарационная тревога и потеря объекта в представлении Кляйн может быть рассмотрена в

контексте ее концепции объектных отношений и ее собственной теории тревоги.

С точки зрения Кляйн, начало жизни не является недифференцированным состоянием между

Эго и объектом, как это описано у Фрейда (первичный нарциссизм); Мелани Кляйн считала, что восприятие Эго и объекта существует с самого рождения, а тревога является

непосредственным ответом на внутреннюю работу инстинкта смерти. Она полагала, что

тревога может принимать две формы: персекуторной тревоги, которая относится к

Page 41/142

параноидно-шизоидной позиции, и депрессивной тревоги, которая относится к депрессивной

позиции. Как указывала Сигал:

Основная тревога по поводу потери объекта, постулированная Фрейдом, согласно Кляйн, может переживаться в двух видах или в их комбинации: в форме параноидной тревоги, при

которой объект занимает противоборствующую позицию и атакует, или в виде депрессивной

тревоги, когда объект остается хорошим и тревога возникает, в большей мере, из-за боязни

потерять хорошее, нежели быть атакованным плохим (Segal, 1979, p. 131).

Не вдаваясь в подробности концепции ранних объектных отношений, которую Кляйн

использует в качестве основы для описания параноидно-шизоидной и депрессивной позиций

на протяжении развития ребенка, я хочу коснуться того, как тревога, связанная с сепарацией

или потерей объекта, соответствует контексту двух основных типов тревоги, описанных ею.

Сепарация и потеря объекта в параноидно-шизоидной и депрессивной позициях

Первая младенческая тревога, описанная Кляйн, – это страх уничтожения инстинктом смерти.

Этот инстинкт, следовательно, должен быть спроецирован вовне. Позднее эта изначальная

проекция вызывает фантазию о плохом объекте, который угрожает Эго извне. Тогда

ненависть обращается против плохого внешнего объекта, но инстинкт смерти невозможно

спроецировать полностью, и какая-то часть его остается всегда внутри. И снова, вследствие

одновременного воздействия проекции и интроекции, преследующий объект начинает

угрожать изнутри, вместе с тем происходит и интроекция защищающего хорошего объекта.

Страх уничтожения, описанный Кляйн как первая тревога, отнюдь не противоречит первой

ситуации опасности для Эго, описанной Фрейдом в 1926 году, – страху переполнения

чрезмерными стимулами, с которыми невозможно справиться.

На стадии параноидно-шизоидной позиции доминирует тревога относительно

преследователя, который должен одновременно разрушить Эго и хороший объект. Чтобы

защитить себя от этой тревоги, Эго обращается к шизоидным механизмам, таким, как

расщепление между идеализированным объектом и плохим объектом. В качестве защиты

против персекуторных страхов используются также чрезмерная идеализация и всемогущее

отрицание. Сигал отмечает, что на этой примитивной стадии развития не существует опыта

отсутствия – недостаток хорошего объекта ощущается как атака плохого. Фрустрация

переживается как преследование. Хороший опыт возникает вместе с подкреплением

фантазии об идеальном объекте (Segal, 1979, 116).

Тревоги депрессивной позиции являются результатом амбивалентности: в частности, младенец чувствует, что его ненависть и деструктивные инстинкты могут уничтожить объект, который он любит и от которого он абсолютно зависим. Открытие зависимости от объекта, который воспринимается как автономный и способный исчезнуть, интенсифицирует

потребность обладать объектом, удерживать его внутри себя и, если возможно, защитить его

от собственной деструктивности. Поскольку депрессивная позиция берет начало на оральной

стадии развития, на которой любовь идентична поглощению, всемогущество механизмов

интроекции приводит к возникновению страха уничтожения инстинктами не только внешнего

хорошего объекта, но и интроецированного хорошего объекта, что превращает внутренний

мир в хаос.

Если младенец хорошо интегрирован, он может удерживать в памяти любовь к хорошему

объекту и оберегать его в моменты ненависти к нему. Мать любима, и младенец

идентифицируется с ней, ее отсутствие тяжело переживается, и возникают новые чувства. В

«Психогенезе маниакально-депрессивных состояний» М. Кляйн говорит: Через эту стадию Эго приходит к новой позиции, формирующей ситуацию, именуемую

потерей любимого объекта.

Page 42/142

До тех пор, пока объект любим как целое, его потеря переживается как потеря целого (Klein, 1935, p. 284).

В таких случаях младенец переживает не только чувство потери, печали и страстного

стремления в отношении хорошего объекта, который он боится утратить, но и ощущает

чувство вины, исходящее от опасности пугающего внутреннего объекта, в соответствии с его

собственными инстинктами и фантазиями. Младенец беззащитен перед «депрессивным

отчаянием», как пишет Сигал:

Он помнит, что любим, и действительно все еще любит свою мать, но чувствует, что он

поглотил или разрушил ее настолько, что она больше недоступна во внешнем мире. Более

того, он также разрушил ее и во внутреннем мире, который теперь ощущается как

фрагментированный (Segal, 1964, p. 70).

Существуют постоянные колебания между персекуторной тревогой, когда ненависть сильнее

любви, и депрессивной тревогой, когда любовь доминирует над ненавистью (Klein, 1940).

Целью проработки депрессивной позиции является установление внутри младенческого Эго

целостного, достаточно стабильного внутреннего объекта. Если этого не происходит, ребенок

может приобрести склонность к психическим расстройствам параноидного или

маниакально-депрессивного типа. По этой причине депрессивная позиция представляет

собой важную границу между точкой фиксации психозов и неврозов.

Кляйн впервые описала параноидно-шизоидную позицию, как предшествующую

депрессивной позиции в ходе развития, но позже она пересмотрела свои взгляды и

склонилась к тому, что депрессивная позиция может присутствовать с самого начала. В

настоящее время понятие «позиции» в большей мере применяется для обозначения

постоянно меняющихся состояний организации Эго, нежели для описания хронологически

фиксированных последовательных фаз развития ребенка.

Маниакальная защита

В упомянутой выше статье 1935 года Кляйн описывает новые защиты против страха

сепарации и потери объекта, которые она называет маниакальными защитами. Для этих

защит характерна тенденция отрицания психической реальности депрессивной боли. Эти

защиты устанавливаются при депрессивной позиции. Над объектом устанавливается

всемогущий контроль в триумфальной и презрительной манере, так что потеря объекта не

приносит боли и не вызывает чувства вины. Попеременно или одновременно субъект может

бежать к идеализированному внутреннему объекту или отрицать любые чувства разрушения

и потери. Эти защиты являются частью нормального развития, но если они чрезмерны или

сохраняются слишком долго, они препятствуют проработке депрессивной позиции и развитию

отношений с целостным хорошим объектом (Segal, 1979, p. 81).

Маниакальная защита является одной из основных защит против сепарационной тревоги, вызванной перерывами в аналитических встречах, составляя ядро большого количества

реакций, призванных отрицать депрессивную боль потери, как, в частности, отыгрывание во

вне, которое может рассматриваться как бегство к идеализированным внешним объектам.

Внешняя реальность и психическая реальность

Для Кляйн внешняя реальность и внутренняя психическая реальность находятся в

постоянном взаимодействии, и потери включают влияние реальных объектов на психический

опыт, но это всегда происходит непрямым образом, через фантазийные отношения с

внутренним объектом. С точки зрения Кляйн, фрустрации и угроза удовлетворению

потребностей ребенка всегда переживаются как направленные против объекта, который, таким образом, становится преследующим, и этот внешний преследователь немедленно

Page 43/142

интернализуется как внутренний преследователь или плохой внутренний объект.

Напротив, реальный позитивный опыт оказывает благоприятное влияние на отношения с

интернализованными объектами. Процесс переживания горя, ассоциированный с

депрессивной позицией, соответственно, изменяется в результате позитивных переживаний

ребенка в отношениях с реальными объектами. К примеру, тестирование реальности

позволяет ребенку преодолеть свои тревоги и увидеть, что его деструктивные фантазии не

сбылись. Когда позже Кляйн развила свои идеи о роли вины и репарации в психическом

развитии, она показала, как желания и фантазии восстановления позволяют установиться

хорошему внутреннему объекту. В этом процессе, как указывает Сигал (Segal, 1979), для

ребенка существенным является реальность возвращения матери: Появление матери убеждает его в силе и устойчивости его объектов, и, более того, это

уменьшает его уверенность во всемогуществе враждебности и усиливает веру в собственную

любовь и восстанавливающую силу. Если мать не возвращается или ее любовь

недостаточна, он остается во власти своих депрессивных и персекуторных страхов.

У детей и взрослых, которые страдают от депрессии и ощущают неуверенность в отношении

обладания хорошими внутренними объектами, страх потери интернализованных «хороших»

объектов становится источником постоянного страха смерти реальной матери, и наоборот: любая ситуация, грозящая потерей реального любимого объекта, вызывает страх потери

интернализованного объекта.

В обозрении идей Кляйн, посвященных сепарационной тревоге и потере объекта у детей, Манзано (Manzano, 1989) отмечает, что, кроме внешних и внутренних источников тревоги у

ребенка, Кляйн выделяет два других внешних источника тревоги, которым обычно уделяется

мало внимания. Один – это страх, что потеря матери означает еще и утрату «первой линии

защиты», поскольку мать представляет для ребенка возможность контейнирования тревоги. В

частности, она позволяет ему проецировать и смещать на нее «части Эго» и плохих объектов

и таким образом противопоставлять их реальности, чтобы впоследствии иметь возможность

реинтроецировать их в измененной форме (1989, p. 251).

Точно так же Манзано подчеркивает функцию матери в качестве объекта «присутствующей

матери», который Кляйн называет «пятым объектом», в дополнение к четырем описанным

ею, согласно Баранже (Baranger, 1980). Этот объект «присутствующей матери»

непосредственно касается реальности и восприятия, и «по этим причинам это имеет особый

интерес для нас, когда мы рассматриваем реакции на сепарацию, которые вызывает

физическое отсутствие матери» (1980, p. 250).

Сепарация и утрата в развитии ребенка

Каждый ребенок на протяжении своего развития сталкивается с ситуациями сепарации и

утраты, которые представляют для него угрозу и, с этой точки зрения, каждая стадия

развития влечет за собой утрату. Согласно Кляйн, первыми и наиболее значительными

утратами являются рождение и отлучение от груди. Отлучение от груди является прототипом

всех последующих утрат, в частности, утрата идеализированной груди вызывает реакции

горевания, сопровождающиеся грустью и тоской, которые становятся существенным

компонентом депрессивной позиции.

По мере развития ребенка эти утраты все меньше переживаются на персекуторном уровне

(страх утраты Эго и страх быть атакованным плохим объектом) и все больше – на

депрессивном уровне (страх утраты интернализованного хорошего объекта). Всякий раз, когда на протяжении жизни случается утрата, депрессивные чувства реактивируются. Сигал

(Segal, 1979) описала эти стадии жизни следующим образом: Во время тренинга опрятности («туалетного» тренинга) существует необходимость отказаться

Page 44/142

от идеализированного внутреннего стула; достижения в ходьбе и способности говорить также

включают сепарацию и признание сепарированности; в подростковом периоде нужно

отказаться от инфантильной зависимости; взрослым приходится сталкиваться со смертью

родителей и родительских фигур и с постепенной потерей молодости. На каждой стадии

вновь и вновь разворачивается борьба между регрессией от депрессивной боли к

параноидно-шизоидному способу функционирования, с одной стороны, и проработкой

депрессивной боли, ведущей к дальнейшему росту и развитию, с другой. В этом смысле

можно сказать, что депрессивная позиция никогда полностью не прорабатывается: проработка депрессивной позиции привела бы к совершенному взрослению индивида.

Однако степень проработки депрессии и безопасной установки хороших внутренних объектов

внутри Эго детерминирует зрелость и стабильность (Segal, 1979, 135-6).

Более подробно мы остановимся на концепции интеграции в главе 12, в связи со статьей

Кляйн «О смысле одиночества» (Klein, 1963).

Интерпретация в аналитической ситуации

Кляйн рассматривала реакции на сепарации в аналитической ситуации как реактивацию

параноидной и депрессивной тревоги. Она и ее последователи придавали большое значение

детальному и педантичному анализу фантазий, инстинктивных и защитных проявлений в

переносе, возникающих при каждом перерыве в аналитических встречах.

К примеру, Кляйн очень по-разному интерпретирует страх быть брошенным у детей и

взрослых, в зависимости от контекста переноса и доминирующих чувств: анализанд может

чувствовать, что объект бросает его вследствие бессознательных агрессивных фантазий, направленных на него, и в таком случае он чувствует, как будто он попал к плохому объекту

(параноидная тревога); или он может бояться потери безопасности, которую дает хороший

интернализованный объект (депрессивная тревога). Специфические способы защиты затем

анализируются, в частности, маниакальные защиты, а также проективная идентификация, которые используются «здесь и сейчас» против страха разлуки или потери объекта.

Нарциссизм, проективная идентификация и зависть

Далее Кляйн представила новые идеи, добавляя к нашему пониманию объектных отношений

оригинальные понятия параноидно-шизоидной и депрессивной тревоги. В частности, она

представила концепцию проективной идентификации и зависти, которые по-новому

объяснили функцию нарциссизма в качестве защиты против восприятия объекта как

отдельного и другого (отличающегося).

Последователями М. Кляйн, в частности, Г. Розенфельдом, Х. Сигал, В. Бионом и Д.

Мельтцером была описана вовлеченность нарциссизма в защиты против параноидной

тревоги, депрессивной тревоги, зависти и их трансформаций. Хотя Кляйн немного говорила о

нарциссизме, эта концепция так или иначе представлена в ее работах (Klein, 1991), как

показали Сигал и Белл в исследовании теории нарциссизма у Фрейда и Кляйн. К примеру, в

описании проективной идентификации в «Заметках о некоторых шизоидных механизмах»

(Klein, 1946) Кляйн прямо говорит, что когда отношения с другим человеком основаны на

проекции на него «хороших» или «плохих» частей субъекта, это «имеет нарциссическую

природу, поскольку объект в этом случае определенно представляет одну из частей Эго» (p.

13). Кляйн имплицитно обращается к нарциссизму также в «Зависти и благодарности» (Klein, 1957), когда демонстрирует, что проективная идентификация является средством достижения

целей зависти и в то же время защитой от нее, – например, в случае, когда завидующий

субъект вводит себя в объект и овладевает его достоинствами. Однако, проводя это

сравнение, Кляйн непосредственно не обращается к нарциссизму, хотя мысль о

существовании тесной взаимосвязи между нарциссизмом и завистью явно просматривается в

этой работе, отмечала Сигал (Segal, 1983).

Page 45/142

В заключение обзора существенного вклада Кляйн и применения ее идей в клинической

практике и анализе развития переноса следует отметить, что в аналитическом процессе мы

наблюдаем постоянное чередование: сначала мы замечаем, что сепарация мобилизует

всемогущую проективную идентификацию с объектом, чтобы не осознавать объект как

отдельный. Затем восприятие объекта как иного и имеющего специфический пол мобилизует

зависть, которая постепенно превращается в ревность относительно первичной сцены. В

этом случае ощущение отдельности принимает другое значение: мать уже больше не

воспринимается как принадлежащая исключительно ребенку, но как составляющая пару с

отцом, и это вызывает чувство исключенности из родительской сексуальности, сопровождаемое желанием идентифицироваться с родителями в контексте эдипова

комплекса.

Герберт Розенфельд: проективная идентификация и нарциссическая структура

На основе работы Кляйн о ранних объектных отношениях Розенфельд исследует роль

всемогущества, интроективной и проективной идентификаций и зависти как защит против

признания сепарации между Эго и объектом. Так он определяет нарциссическую структуру, наблюдаемую в психоанализе, и выделяет два типа нарциссизма: либидинальный и

деструктивный.

Проективная идентификация и зависть как источник смешения Эго и объекта

В связи с первым случаем чисто психоаналитического лечения психоза, в 1947 году

Розенфельд показал, как пациентка в анализе использовала проективную идентификацию, чтобы защититься от тревоги, в частности, тревоги по поводу сепарации во время

праздников, и мысли об окончании анализа. Он приписывал ее состояния деперсонализации

фантазиям насильственного вхождения в аналитика с целью достижения безопасности во

всем, чего она хотела, но ценой потери себя, переживания омертвения и дезинтеграции.

В 1964 году Розенфельд развил свои взгляды относительно нарциссизма в статье «О

психопатологии нарциссизма: клинический подход». Эта работа представляет собой

поворотный пункт в развитии психоаналитической концепции нарциссизма. В статье

исследуются природа объектных отношений у нарциссичных пациентов и соответствующие

защитные механизмы. Розенфельд считает, что клинический феномен, описанный Фрейдом

как первичный нарциссизм – то есть состояние, в котором нет объекта, – на самом деле

следует рассматривать как примитивный тип объектных отношений. С его точки зрения, нарциссизм основывается на всемогуществе и самоидеализации, приобретенной через

интроективную и проективную идентификации с идеализированным объектом.

Кляйн описала идентификацию с идеализированной грудью путем интроекции и проекции, как

нарциссическое «состояние» (Klein, 1964), а Розенфельд говорит об организации

структуры. Идентификация с идеализированным объектом приводит к эффекту отрицания

разницы или границ между собственной личностью и объектом. В связи с этим, согласно

позиции Розенфельда, «в нарциссических объектных отношениях доминирующую роль

играют защиты от любого признания отдельности собственной личности и объекта» (p. 171).

Он также придает существенное значение зависти в феномене нарциссизма и

придерживается мнения, что зависть укрепляет нарциссические объектные отношения двумя

путями. Первый путь – когда всемогущее обладание идеализированной грудью устраняет

стремления зависти, поскольку, «когда младенец всецело владеет материнской грудью, она

не может фрустрировать его или вызвать зависть» (p. 171). Второй путь – когда

идентификация с идеализированным объектом защищает от возникновения зависти. В ходе

Page 46/142

анализа, когда прорабатываются нарциссические отношения и у анализанда возникает

осознание сепарации, признание объекта вызывает зависть при восприятии «хороших»

качеств объекта. Восприятие анализандом объекта как отдельного от него может снова

привести его к нарциссизму через проективную идентификацию с целью снова обладать

объектом зависти и избежать чувства зависти и зависимости от объекта. Чередование

нарциссической позиции и позиции, в которой признается объект, может быть детально

проанализировано в отношениях переноса.

Либидинальный и деструктивный нарциссизм

Продолжая свои исследования нарциссических состояний, Розенфельд представил

разграничение между тем, что он называет либидинальным нарциссизмом, и деструктивным

нарциссизмом в статье, озаглавленной «Клинический подход к психоаналитической теории

инстинктов жизни и смерти: исследование агрессивных аспектов нарциссизма» (Rosenfeld, 1971). Он подчеркивает, что при отказе от нарциссической позиции по отношению к объекту

агрессия против него становится неизбежной и устойчивость нарциссизма связана с

деструктивными и завистливыми инстинктами. У большинства пациентов либидинальные и

деструктивные аспекты нарциссизма существует бок о бок, и сила деструктивных инстинктов

варьируется. Различия между этими двумя формами нарциссизма, по его мнению, зависят от

степени преобладания инстинкта смерти над инстинктом жизни.

Либидинальный нарциссизм, переоценка себя, базируется на интроективной и проективной

идентификациях с идеализированными объектами, так что нарциссичный субъект ощущает, что все ценное во внешних объектах является частью его самого. Пока внешний объект

воспринимается как формирующий часть его самого, пациент не воспринимает объект, но

когда внешний объект распознается, его восприятие вызывает ненависть и презрение:

«Деструктивность становится очевидной, когда при контакте с объектом, который

воспринимается как отдельный от собственной личности, возникает угроза омнипотентной

идеализации самого себя» ф. 173). Пациент чувствует униженность, когда замечает

достоинства внешнего объекта. Тем не менее, как только негодование может быть

проанализировано, зависть воспринимается сознательно, и «затем он убеждается в том, что

аналитик является ценным внешним объектом» ф. 173).

Если преобладают деструктивные импульсы, зависть более сильна и принимает форму

желания уничтожить аналитика, поскольку он представляет объект, который является

истинным источником живого и доброго начала. В то же время появляются сильные

самодеструктивные инстинкты, и нарциссичный пациент представляет себя самодостаточным

и думает, что он сам дал себе жизнь и не нуждается в родителях, что он может обеспечить

себя всем и ни от кого не зависеть. Конфронтируя со своей зависимостью от аналитика, некоторые пациенты предпочитают покончить со своей жизнью, воспрепятствовать прогрессу

в анализе, испортить профессиональное благополучие или личные отношения. У некоторых

пациентов желание умереть идеализируется как решение всех проблем; это настоящее, неподдельное проявление инстинкта смерти в чистом виде.

В обоих случаях либидинального и деструктивного нарциссизма позитивные либидинальные

объектные отношения – то есть потребность устанавливать «хорошие» отношения и желание

принять помощь другого – атакуются и подвергаются ненависти. Такие нарциссичные

пациенты воспринимают потребность в помощи и любви, как невыносимое унижение, и когда

аналитик дает им прочувствовать необходимость в зависимости от других, они переживают

это как порабощение, которое подвергает риску их превосходство. Деструктивные и

завистливые части могут безгласно делать свое дело и прятаться за кажущееся безразличие

нарциссичных субъектов по отношению к объектам внешнего мира. Иногда эта

деструктивность шумно заявляет о себе, и расщепление может быть так экстенсивно, что

почти вся личность идентифицируется с омнипотентной деструктивной частью, в то время как

либидинальная часть проецируется на аналитика, который затем подвергается атаке. В то же

Page 47/142

время эта атака на аналитика является атакой на либидинальные аспекты самого пациента, который проективно идентифицируется с аналитиком. Г. Розенфельд считает, что эта

крайняя степень расщепления является результатом разъединения инстинкта жизни и

смерти.

Какой бы ни была сила деструктивных инстинктов, клинически важно найти доступ к

зависимой либидинальной части, чтобы уменьшить влияние ненависти и зависти и

посредством этого дать пациенту возможность построить хорошие объектные отношения.

«Когда проблема проработана в переносе и некая либидинальная часть пациента

воспринимается как вернувшаяся к жизни, для аналитика, олицетворяющего мать, важно

смягчать деструктивные импульсы и уменьшать опасные разъединения» ф. 173).

Исследования Розенфельда подготовили почву для детального изучения ранних объектных

отношений, источника нарциссической структуры многих анализандов, и позволили

обнаружить, к примеру, причину того, почему некоторые анализанды вообще не могут

переносить сепарацию, проявляя в то же время безразличие к отсутствию аналитика, поскольку они не принимают присутствия объекта. Их бессознательное желание заключатся в

том, чтобы иметь поддержку, быть накормленными и удовлетворенными на протяжении всей

своей жизни.

Ханна Сигал: нарциссизм, дифференциация эго-объекта и символизация

Клинический и теоретический вклад Ханны Сигал в интересующую нас тему касается, с одной

стороны, нарциссизма и его отношений с инстинктом смерти и завистью, а с другой стороны –

роли дифференциации между Эго и объектом в формировании символов.

Нарциссизм как проявление инстинкта смерти

Взгляды Сигал на нарциссизм аналогичны взглядам Розенфельда, но отличаются в одном: недавнем разделении между либидинальным и деструктивным нарциссизмом. Сигал считает, что каждый пример стойкого патологического нарциссизма в основном базируется на

инстинкте смерти и зависти. Хотя либидинальные компоненты неизбежно вовлечены в

слияние инстинктов, устойчивость нарциссизма всегда зависит от влияния инстинкта смерти

(Segal, 1983). По мнению Сигал, понятия инстинктов жизни и смерти могут быть полезны в

разрешении проблемы первичного нарциссизма в гипотезе Фрейда. Сравнивая фрейдистские

и кляйнианские концепции, относящиеся к этому предмету, она отмечает, что, согласно

Фрейду, при первичном нарциссизме ребенок воспринимает себя как источник

удовлетворения, так что последующее открытие объекта вызывает ненависть, а Кляйн, в

отличие от нее, считает, что открытие объекта вызывает зависть. Во фрейдистской модели

первичного нарциссизма доброта внешнего объекта распознается сравнительно поздно и

вызывает нарциссическую ярость; ненависть по отношению к объекту проистекает из

отвержения внешнего мира, и нарциссическое Эго является отвергающей инстанцией (Freud, 1915d). Если принять кляйнианскую позицию врожденной способности распознавать внешний

объект, тогда нарциссическая ярость является выражением зависти. Далее Сигал делает

вывод о том, что нарциссизм можно считать защитой от зависти, в большей мере связанной с

действием инстинкта смерти, нежели с влиянием либидинальных инстинктов (Segal, 1983).

Она считает, что инстинкт жизни включает любовь к себе и к объектам, дающим жизнь.

Отношения с идеализированным объектом, которые являются первым выражением инстинкта

жизни, не приводят к развитию стойкого нарциссизма, но вызывают временное состояние, которое Кляйн интуитивно определила как «нарциссическое». Этот тип отношений

развивается скорее с «хорошим», нежели с идеализированным объектом, и лежит в основе

Page 48/142

любви к себе и к внутренним и внешним объектам. С другой стороны, инстинкт смерти и

зависть приводят к развитию деструктивных и самодеструктивных объектных отношений и

соответствующих внутренних структур. Материалы по инстинкту смерти «О клиническом

значении понятия инстинкта смерти», подготовленные к симпозиуму Европейской

психоаналитической федерации в 1984 году, Сигал (Segal, 1987) в дальнейшем дополняет

исследованием идеализации смерти нарциссичными пациентами. У некоторых из этих

пациентов идеализация нарциссизма принимает форму идеализации смерти и ненависти к

жизни. Смерть обманчиво представляется им как наилучшее разрешение их трудностей, поскольку они ощущают смерть как идеальное состояние, в котором возможно освобождение

от всех фрустраций и горестей существования. Сигал проводит параллель между

«принципом Нирваны», описанным Фрейдом (Freud, 1920g), как доминирующей тенденцией

инстинкта смерти, и желанием уничтожения не только объекта, но и себя, возникающего в

качестве защиты от боли восприятия объекта. Сигал описывает, как чрезмерные

эмоциональные реакции пациентки в анализе сопровождались желанием уничтожить

внешние объекты и воспринимающее Эго, чтобы не переживать ощущений или инстинктов, которые могут продуцировать фрустрацию или тревогу. С этой точки зрения, цели инстинкта

смерти и зависти объединяются, и между ними существует тесная связь: «Уничтожение в

одинаковой степени является выражением инстинкта смерти в зависти и защитой от

переживания зависти посредством уничтожения объекта зависти и желающего объект Эго»

(p. 10). Тем не менее, в этих материалах Сигал отмечает, что при благоприятных

обстоятельствах инстинкт смерти может мобилизовать инстинкт жизни.

Сигал задается вопросом, каким образом можно преодолеть нарциссизм. По ее мнению, единственной возможностью изменения нарциссических структур и установления стабильных

объектных отношений является выработка депрессивной позиции. Именно в депрессивной

позиции Эго и объект становятся дифференцированными.

Продвижением к депрессивной позиции является развитие в направлении ситуации, в

которой любовь и благодарность по отношению к внешним и внутренним хорошим объектам

может противостоять ненависти и зависти ко всему, что является хорошим, и воспринимается

как внешнее по отношению к Эго. Возрастание интеграции и сепарации вследствие отказа от

проекций действительно позволяет проявляться любви к объекту. Это также означает

признание отношений объекта с другими субъектами и возможность быть вне контроля

субъекта. Так, по определению, способность к пребыванию в депрессивной позиции включает

способность к преодолению эдипова комплекса и идентификации с креативной родительской

парой (Segal, Bell, 1991).

Потеря объекта и формирование символа

Процесс символизации является центральным в отношении способности прорабатывать

сепарацию и потерю объекта, и Ханна Сигал (Segal, 1957, 1978), в частности, показывает, как

символ служит преодолению принятой потери, в то время как символическое уравнивание

применяется для отрицания сепарации субъекта и объекта.

Для процесса символизации требуется наличие трех составляющих – Эго, объекта и

символа, и формирование символа происходит поступательно в процессе перехода от

параноидно-шизоидной к депрессивной позиции.

На протяжении нормального развития, в параноидно-шизоидной позиции, существующей в

начале жизни, понятие отсутствия представлено в незначительной мере, ранние символы

формируются путем проективной идентификации, приводя к формированию

символических уравниваний. Сигал представляет термин «символическое уравнивание» для

обозначения ранних символов, коренным образом отличающихся от тех, что формируются

позже. Ранние символы воспринимаются не как символы или заменители, а как сам

Page 49/142

оригинальный объект. В процессе психического развития нарушения дифференциации Эго и

объекта могут привести к нарушениям в дифференциации между символом и

символизированным объектом. Это объясняет, почему символическое уравнивание лежит в

основе конкретного мышления, характерного для психозов (1957, p. 393).

В депрессивной позиции существует значительная степень дифференциации и разделения

между Эго и объектом, и после повторяющихся потерь, воссоединений и восстановлений

хороший объект надежно устанавливается в Эго. Затем символ используется для

преодоления утраты, которая была принята, поскольку Эго приобрело способность оставлять

объект и горевать о нем, и это переживается как создание Эго, как считает Сигал. Однако эта

стадия не является необратимой, поскольку символизм может возвращаться к конкретным

формам в моменты регрессии даже у непсихотических индивидуумов.

Сигал утверждает также, что возможность формирования символов руководит способностью

к коммуникации как с внешним миром, так и внутренним, потому что любые коммуникации

происходят посредством символов. В случае нарушений субъект-объектной

дифференциации символы воспринимаются конкретно и не могут служить коммуникации; это

одна из трудностей, возникающих при анализе психотических пациентов. В

противоположность этому, способность к символизации, приобретенная в депрессивной

позиции, используется для проработки неразрешенных ранних конфликтов через их

символизацию, так что тревоги, связанные с ранними объектными отношениями и

остававшиеся отщепленными от Эго, могут постепенно обрабатываться Эго путем

символизации.

Клиническое применение разработок Герберта Розенфельда и Ханны Сигал

Развитие Розенфельдом и Сигал кляйнианских концепций примитивных объектных

отношений, формирующих нарциссизм, оказало заметное влияние на технику психоанализа.

Отношения между нарциссической и ненарциссической частями личности стали

существенным элементом процесса проработки не только психотических или нарциссичных

анализандов, но и субъектов с менее выраженными нарушениями. Кроме того, в этом

исследовании было обращено особое внимание на большое разнообразие инстинктов и

защит, вовлеченных в нарциссизм; некоторые из этих защит направлены против отделения, другие – против дифференциации Эго и объекта.

На уровне техники это исследование так же показало, насколько полезно

во время сессии немедленно анализировать в деталях нарциссические механизмы, которые

возникают в отношениях анализанда и аналитика, в особенности те, что

противопоставляются тревоге сепарации и дифференциации, чтобы избежать появления

возможных катастрофических реакций вне сессий.

Переход от нарциссических тенденций к признанию объекта далеко не всегда проходит

гладко и, в сущности, состоит из непрерывно следующих прогрессивных и регрессивных

моментов, продвижений вперед и отступлений. У анализанда постепенно уменьшаются

чувства всемогущества и зависти, снижается интенсивность переживаний преследования

объектами его зависти; он устанавливает более доверительные отношения со своими

хорошими внутренними объектами и постепенно переходит от параноидно-шизоидной к

депрессивной позиции. Тогда возникают другого качества чувства: переживания фрустрации

и желания в отношении родительской сексуальности, в контексте эдипова комплекса.

Уилфред Бион: превратности отношений контейнер-контейнируемое

Page 50/142

Бион внес новые фундаментальные идеи, его понятия «контейнер-контейнируемое» и

«способности к мечтанию (ревери)» могут рассматриваться как необходимое условие

толерантности к тревоге, в особенности сепарационной тревоге. Бион считает, что для того, чтобы анализанд мог переносить сепарационную тревогу и интроецировать эту функцию, необходим психоаналитик, который может понять и контейнировать его. Для аналитика

необходимо распознать проективную идентификацию и знать, как ее использовать. Возьмем

пример анализанда, который опаздывает и заставляет аналитика ждать: если аналитик

способен прислушаться к коммуникативной ценности этих опозданий и интерпретировать все, что, как считает анализанд, он чувствует во время его отсутствия, то это позволит анализанду

интроецировать аналитика, который способен переносить и прорабатывать тревогу.

Проективная идентификация как средство коммуникации

Бион оригинальным образом развил концепцию проективной идентификации Кляйн (Klein, 1946), обогатив ее новыми значениями. Он не только разграничил нормальные и

патологические формы проективной идентификации, но также рассматривал их как первые

средства коммуникации для ребенка и отправные точки мыслительной активности и

проработки тревоги.

У Кляйн проективная идентификация является примитивной защитой, действующей с первых

месяцев жизни и формирующей эмоциональное развитие младенца. Она считала, что

посредством омнипотентной фантазии ребенок избавляется от определенных

нежелательных (или некоторых желательных) частей собственной личности и внутреннего

мира, проецируя их во внешний объект. Мелани Кляйн описала роль матери как внешнего

объекта – объекта, в котором, к примеру, преломляется инстинкт смерти. Бион описывал

более определенно важность материнской функции внешнего объекта, получающего

неконтролируемые тревоги и эмоции ребенка, а затем трансформирующего их и

превращающего в более переносимые для него переживания.

Бион проводит аналогию между ситуацией аналитик-анализанд в сессии и ситуацией

мать-ребенок, подчеркивая, что аналитик (как и мать, разумеется) не является пассивным

вместилищем, а играет активную роль в процессе осмысления и проработки тревоги –

настолько активную, что этот процесс зависит от качества контейнера – как аналитика, так и

матери.

В отношениях мать-ребенок модель контейнер-контейнируемое может использоваться для

представления не только успеха, но и неудач проективной идентификации. При отлаженном

взаимодействии матери и ребенка проективная идентификация используется ребенком для

того, чтобы вызывать у матери чувства, от которых он хочет избавиться. К примеру, если

ребенок испытывает дискомфорт, связанный с голодом, он может начать плакать или

кричать. Если мать понимает ребенка и действует в соответствии с его запросами –

например, берет его на руки, кормит и успокаивает, – ребенок ощущает, что он избавился от

чего-то непереносимого (нестерпимого), передав это матери, и она вернула это ему, превратив в нечто переносимое (терпимое). Тогда младенец может реинтроецировать свою

тревогу, ставшую терпимой, и реинтроецировать

ту функцию матери, которая может контейнировать и думать. В этом случае мать действует в

качестве контейнера для чувств ребенка, и благодаря ее психической зрелости выполняет

функцию хорошего объекта, который трансформирует голод в удовлетворение, одиночество

– в компанию/общество, «страхи неминуемой смерти и тревоги – в жизнеспособность и

уверенность, жадность и подлость – в чувства любви и щедрости; когда собственные плохие

переживания переведены в хорошие, ребенок всасывает их обратно» (Вюп, 1963, р. 31).

Способность к мечтанию

Page 51/142

Бион использовал термин «способность к мечтанию» для описания дара матери, посредством которого она принимает проективную идентификацию младенца. Способность к

мечтанию неотделима от контейнирования, поскольку одна зависит от другой и психическое

качество контейнируемого передается по каналам коммуникации, которые формируют связи с

ребенком.

С этого момента все зависит от особенностей психических качеств матери и их влияния на

психические свойства младенца. «Если кормящая мать не может допустить мечтаний или

если мечтания возможны, но не связаны с любовью к ребенку или его отцу, это будет

передаваться ребенку, даже если он и не понимает этого» (Вюп, 1962, 36). Следовательно, мечтание является для Биона состоянием разума, чувствительного ко всему, что исходит от

любимого объекта, – состояние разума, характеризующееся способностью к восприятию

проективных идентификаций младенца, независимо от того, переживаются они как хорошие

или плохие.

Весь комплекс взаимодействия мать-ребенок помогает процессу начала мышления, и два

главных механизма вовлечены в формирование аппарата для «думанья мыслей». Первый

представлен динамикой отношений между тем, что спроецировано, контейнируемым (обозначенным мужским символом ?), и тем объектом, который

контейнирует, –

контейнером (обозначенный женским символом ?). Второй механизм представлен

осциллирующей динамикой отношений между параноидно-шизоидной и депрессивной

позициями.

Если отношения контейнер-контейнируемое между матерью и ребенком функционируют

хорошо, ребенок может интернализировать хороший опыт и интроецировать «счастливую

пару», созданную матерью, чей контейнер функционирует (?-функция) в качестве

вместилища для эмоций ребенка, помещенных в нее через проективную идентификацию. Эта

функция является источником активности мыслей, как мы увидим дальше, поскольку

«мышление зависит от успешности интроекции хорошей груди, первоначально ответственной

за выполнение а-функции» (1962, р. 31–2).

Бион разделяет две функции личности – ?-функцию и ?-функцию, в применении к

определенным клиническим фактам. Целью ?-функции является трансформация сенсорных

впечатлений в «?-элементы», которые используются в формировании мыслей о снах, впечатлениях предыдущего дня и воспоминаниях. С другой стороны, «?-элементы» не служат

для осмысления, мечтания или воспоминания и не выполняют никакой функции психического

аппарата, но вытеснены проективной идентификацией. ?-элементы превалируют у

психотических пациентов с расстройствами мышления, которые неспособны формировать

символы, с тенденцией к действию во вне (агированию) и использованию конкретного

мышления. Бион также описывает способность ребенка реинтроецировать свою тревогу, ставшую терпимой, после трансформации ?-элементов в ?-.

В дополнение к динамике отношений контейнер-контейнируемое Бион описывает второй

механизм, динамику интеракций между кляйнианской параноидно-шизоидной и депрессивной

позициями. Он использует систему обозначений ПШД для представления постоянных

чередований дезинтегративных тенденций параноидно-шизоидной позиции (расщепление, отрицание, идеализация и проективная идентификация) и тенденций к интеграции, принадлежащих депрессивной позиции (реинтеграция расщепления и проекции, амбивалентности любовь-ненависть). Ситуации тревоги могут приводить к дисперсии и

фрагментации Эго и объектов на множество частей; эмоция или идея – которые Бион

называет «избранным фактом» – могут восстановить рассеянную когерентность и

нарушенный порядок.

Page 52/142

Превратности отношений контейнер-контейнируемое

Отношения матери с ребенком, в соответствии с моделью Биона контейнер-контейнируемое, ведут к развитию способности к мышлению и социальному общению путем нормальной

проективной идентификации. В то же время возможны различные нарушения этих отношений

со стороны матери или ребенка, приводящие к патологической проективной идентификации и

расстройствам мышления, которые встречаются при психозах.

Бион считает

толерантность к фрустрации индивидуальным врожденным фактором и чрезвычайно важным

элементом в приобретении способности думать и переносить тревогу. От толерантности к

фрустрации зависит будущее процессов мышления и общения с другими и их неудачи.

Кратко резюмируя некоторые концепции Биона, можно сказать, что «мысль» – это

союз/объединение предпонимания и фрустрации. Моделью является ребенок, ожидающий

грудь: отсутствие груди, способной дать удовлетворение, переживается как «не-грудь», как

«отсутствующая» грудь внутри. При достаточной способности переносить фрустрацию и не

слишком выраженной зависти «не-грудь» внутри становится мыслью и развивается «аппарат

для думания мыслей». Ощущение отсутствия объекта и фрустрация создают у ребенка

«проблему, которую нужно разрешить». Так начинается собственно мышление и возможность

познания через опыт: «Способность переносить фрустрацию позволяет душе развить

мышление как средство, с помощью которого терпимая фрустрация становится еще более

терпимой» (Bion, 1967, p. 112).

Если, с другой стороны, способность переносить фрустрацию неадекватна и зависть

чрезмерна, плохая «не-грудь» внутри заставляет душу выбирать между бегством от

фрустрации и ее модификацией. Неспособность терпеть фрустрацию склоняет баланс в

сторону бегства от фрустрации. То, что должно было стать мыслью, становится плохим

объектом, который может быть только эвакуирован, и в результате развивается

гипертрофированная проективная идентификация.

Конечным результатом является то, что со всеми мыслями обращаются так, как будто они

неотделимы от плохих внутренних объектов; чувствуется присутствие соответствующей

организации, но не мыслительного аппарата для мыслей, а аппарата для избавления души от

накопления плохих внутренних объектов (1967, p. 112).

С помощью деструктивных атак предпринимаются меры для избежания «понимания».

Преобладание проективной идентификации размывает различие между Эго и внешним

объектом, препятствует способности мыслить и может вести к всезнанию, которое базируется

на принципе

«знать все означает не знать ничего», заменяющем «познание/обучение через опыт».

Со стороны матери дисфункция может привести к неспособности переносить проекции

младенца, поскольку она реагирует тревогой или безразличием. В таком случае ребенок

ограничен в возможности продолжения использования проективной идентификации с

возрастающей силой и частотой, и со сравнимой силой и частотой происходит реинтроекция.

Если, к примеру, ребенок проецирует в мать чувство, что он умирает, а мать не принимает

эту проекцию, «ребенок ощущает, что его чувство умирания лишается того значения, которое

оно имеет. Поэтому он реинтроецирует не ставший терпимым страх умирания, но ощущение

безымянного ужаса» (1967, p. 116).

В анализе такие пациенты, кажется, не способны получить какую бы то ни было пользу от

своего окружения и, следовательно, от аналитика, и это препятствует продвижению развития

способности думать и переносить фрустрацию и тревогу.

Page 53/142

В самом начале жизни ребенок оказывается на перепутье двух линий развития. При

возрастающей терпимости к фрустрации он становится способен обдумывать свои мысли и

создавать символы и язык как выражение мышления. Такое развитие соответствует

непсихотической части личности. В противоположность этому, нетерпимость к фрустрации

приводит к расстройству способности мыслить, символизировать и общаться, что характерно

для психотической части личности.

Клинические последствия

Если динамика отношений контейнер-контейнируемое развивает способность переносить

тревогу, в соответствии с идеями Биона, то появляется возможность лучше понимать роль

взаимоотношений нормальной проективной идентификации, как основы интеграции Эго и, в

частности, смысла портанса, определение которому, как способности выносить и

прорабатывать сепарационную тревогу, я дам позже. Чтобы переносить этот тип тревоги, необходимо создать условия контейнирования боли и тревоги. Бион предлагает принимать во

внимание различные факторы, которые позволяют анализанду не только усваивать

эмоциональный контейнированный опыт, ставший переносимым – то есть сепарационную

тревогу, спроецированную в аналитика, – но и интроецировать «контейнер», то есть

«способность к мечтанию» аналитика, который может переносить сепарационную тревогу.

Дональд Мельтцер: психоаналитический процесс и сепарационная тревога

В книге «Психоаналитический процесс» Мельтцер (Meltzer, 1967) представляет теорию

развития переноса, которая в существенной мере базируется на стратегиях избегания и

проработки анализандом сепарационной тревоги. Описанные

Мельтцером трансформации наблюдаются в каждом аналитическом лечении, независимо от

того, ребенок это или взрослый. Однако его описания часто принимают систематический

характер, что может вызвать недовольство клиницистов, которые в своей практике могут

встречаться с более тонкими и сложными ситуациями. Тем не менее, эта книга была

написана в начале карьеры Мельтцера, и позже его техника изменилась.

Проективная идентификация в аналитических циклах

В «Психоаналитическом процессе» Мельтцер утверждает, что сепарация в первые выходные

дни имеет первостепенное значение в любом анализе, поскольку она вызывает у анализанда

инфантильную тенденцию к массивной проективной идентификации во внешние и внутренние

объекты. Таким образом, «аналитическая ситуация» немедленно инициирует двойной

процесс: с одной стороны, анализанд переживает облегчение от понимания аналитика, но, с

другой стороны, этот же анализанд с первых же выходных дней сталкивается с шоком

сепарации, который возникает, как «волк в загоне для овец» (Meltzer, 1967, p. 7). Эти

процессы – облегчение от понимания и шок сепарации – создают волнообразный ритм

аналитического процесса, повторяющегося с изменяющейся частотой от сессии к сессии, от

недели к неделе, от одного периода к другому, от года к году» (1967, p. 7).

По мнению Мельтцера, это обращение к массивной проективной идентификации будет

воспроизводиться впоследствии при каждой рутинной сепарации на протяжении лечения и

повторится позднее в ответ на непредвиденные перерывы в анализе. Длительное время в

курсе анализа будет доминировать эта динамика, пока тревоги, лежащие в основе этих

переживаний, не будут проработаны, хотя этот процесс проработки никогда не завершается

окончательно.

Page 54/142

Мельтцер основывается на идее Розенфельда и подчеркивает, что массивное использование

проективной идентификации при сепарационной тревоге приводит к тому, что тревожная

часть Эго насильственно объединяется с объектом (внешним или внутренним), так что

анализанд не кажется тревожным, и интерпретации остаются неэффективными до тех пор, пока не произойдет изменение проективной идентификации. Это вторгающееся

проникновение в объект приводит к состоянию путаницы – становится неясным, кто

анализанд, а кто аналитик, – вплоть до установления виртуальных иллюзорных структур, подкрепляющих всемогущество и нарциссизм. Опять-таки, согласно Мельтцеру, массивная

проективная идентификация «может действовать при столкновении с любой формой

психической боли, возникающей на инфантильных уровнях, (и) никакие другие проблемы не

могут быть проработаны до тех пор, пока не будет возможно отказаться от этого механизма»

(1967, p. 23).

Эта начальная фаза, описанная как «собирание процессов переноса», может продолжаться

от нескольких месяцев до года в анализе невротических анализандов, но, согласно

Мельтцеру, ее проработка составляет основу аналитического лечения пограничных и

психотических анализандов.

Стадии психоаналитического процесса

Далее Мельтцер описывает хронологическую последовательность фаз, разворачивающихся

в аналитическом лечении, и дает специфические характеристики каждой из них. В результате

постепенной редукции начальной массивной проективной идентификации и трансформаций в

аналитических отношениях эти стадии, в конечном счете, ведут к разрешению переноса.

Не вдаваясь в детали этих стадий, мы можем напомнить, что начальная фаза

сопровождается «сортировкой географической путаницы», характеризующейся

возрастающей дифференциацией Эго и объекта и более четким разграничением между

внутренними и внешними сторонами объекта. Релевантная проработка становится

возможной посредством систематического исследования проективной идентификации, интенсифицированной в переносе в связи с сепарацией. В то же время это вызывает

ограниченную инфантильную зависимость от внешнего объекта, который Мельтцер называет

«туалетная грудь». Эта зависимость подразумевает и исключение частичных объектных

отношений, которым присуще существенное и упорное расщепление объекта.

Позже уменьшение тенденции к проективной идентификации приводит к «сортировке

зональных смешений», которая постепенно вносит порядок в хаос, вызванный

перевозбуждением, переполняющим переносные отношения. Это развитие ведет к

интроекции «кормящей груди», что, в свою очередь, приводит к преодолению эдипальной

ситуации в ее прегенитальном и генитальном виде.

Следующая стадия является «отправным пунктом депрессивной позиции», она длится до

финальной стадии «процесса отлучения». С приближением окончания анализа анализанд

начинает осознавать, что аналитик важен для него и что он может потерять его, но у него

появляется интерес к обретению способности к интроспекции, которая компенсирует

понимание неизбежности окончания анализа.

Анальная мастурбация и сепарационная тревога

Мельтцер (Meltzer, 1966, 1967) также подчеркивал роль мастурбационных фантазий с

анальной пенетрацией и развитие массивной проективной идентификации как защит против

сепарации.

Анальная мастурбация вовлекает ряд различных либидинальных и агрессивных компонентов, таких, как ревность, зависть и вина, связанная с бессознательными атаками на первичную

сцену, каждый из этих компонентов репрезентирует специфические защиты против

Page 55/142

сепарации. У менее нарушенных анализандов анальная мастурбация может носить тайный

характер, и если аналитик использует эту концепцию, он должен искать релевантный

материал в фантазиях и снах.

Адгезивная идентификация

Бик (Bick, 1968) и Мельтцер (Meltzer, 1967, 1975), чьи исследования имели много общего с

исследованиями Анзье (Anzieu, 1974), утверждают, что существует разновидность

идентификации более архаичной, чем проективная идентификация, которая дает наиболее

интенсивные реакции при сепарации: адгезивная идентификация. В проективной

идентификации субъект помещает себя «внутрь» объекта, тогда как при адгезивной

идентификации субъект цепляется за объект – занимая положение «щека к щеке» (кожа к

коже). Это формирует специфический тип личности, характеризующийся поверхностностью, неаутентичностью («псевдозрелостью»).

Согласно позиции Бика, адгезивная идентификация является результатом нарушений на

очень ранней стадии развития, во время которой младенец нуждается в переживании

интроективной идентификации с «контейнирующей» функцией матери. Неудачи в этой

интроекции приводят к тому, что некоторые, в частности, аутичные дети проявляют

чрезмерную потребность в зависимости от внешнего объекта, который они используют как

замещающий контейнер их собственной самости. Это создает крайнюю нетерпимость к

сепарации от внешнего объекта: каждая сепарация вызывает ужас психической

дезинтеграции, чувство развала на куски и расстройства мышления.

В «Исследовании аутизма» Мельтцер с соавт. (Meltzer at al., 1975) описывает четыре

основных типа объектных отношений, каждый из которых находится в соответствии с

соразмерностью психического пространства. Эти авторы постулируют также существование

некоего универсального измерения, в котором нет сепарации, а время и пространство

растворяются в линейном измерении Эго и объекта. Такую организацию психического мира

они считают характерной для аутизма. Если существуют более архаичные формы

идентификации, чем проективная, снова возникает вопрос о том, существует ли начальная

стадия отсутствия дифференциации между Эго и объектом, как предполагал Фрейд, что

опять ставит под сомнение взгляды Кляйн на эту проблему.

Возвращение к концепции первичного нарциссизма?

Одним из фундаментальных постулатов теории Кляйн является, конечно, то, что объектные

отношения существуют с самого начала жизни. В этом плане она расходится с Фрейдом, который полагал, что первоначально не существует дифференциации между Эго и

объектами, а существует состояние первичного нарциссизма. Впоследствии

пост-кляйнианские аналитики описывали нарциссические состояния отсутствия

дифференциации Эго-объекта, либо включая их в концепцию проективной идентификации и

зависти (Rosenfeld, 1964а), либо обращаясь к концепции «агглютинированного ядра» (Bleger, 1967). Тем не менее, эти концепции предполагают, что объектные отношения существуют с

начала жизни.

Блигер (Bleger, 1967) утверждает, что кляйнианской параноидно-шизоидной позиции

предшествует более ранняя стадия Эго-объектной «ядерной агглютинации», сформированной наиболее примитивным инфантильным опытом. Автор считает, что

постепенно, по мере развития ребенка, Эго и объект дифференцируются, прогрессируя от

симбиотической связи к восприятию объекта как особого и отделенного.

Новые гипотезы Бика и Мельтцера, так же как Резника (Resnic, 1967) и Тастина (Tustin, 1981), касающиеся аутизма, ставят под сомнение основной постулат Кляйн. Клинический материал

некоторых аутистичных пациентов Мельтцера, приведенный в «Исследовании аутизма»

Page 56/142

(Meltzer, 1975), предполагает, что эти дети не смогли достичь стадии адгезивной

идентификации, не говоря уже о проективной идентификации (на начальной стадии

психического развития). Эти две стадии не были достигнуты потому, что дети «утратили

способность или были не способны начать» ^. 240). Только после определенного периода

анализа становится возможным соответствующее развитие нарциссической организации, вовлекающее «жестокость с последующими персекуторными страхами». Можно задаться

вопросом, не является ли фаза «первичной интеграции объекта и Эго», рассматриваемая

Мельтцером (Meltzer, 1967, p. 98), необходимой подготовкой к последующим стадиям

развития – адгезивной идентификации и затем проективной идентификации, – непрямым

способом нового представления концепции недостаточной дифференциации между Эго и

объектом в начале жизни и, в то же время, новым представлением понятия первичного

нарциссизма у Фрейда, являвшегося предметом многочисленных споров.

6. Сепарационная тревога и утрата объекта в других основных психоаналитических теориях

Теперь мы рассмотрим, какое место отводится сепарационной тревоге и утрате объекта в

других психоаналитических теориях объектных отношений. Я выбрал теории, которые

кажутся мне самыми главными среди тех, что оказали и продолжают оказывать влияние на

практику психоанализа сегодня.

Я начну с теории Фэйрберна, разделяющего уровни зависимости от объектов в соответствии

со степенью проработки дифференциации и сепарационной тревоги. Затем я представлю

взгляды Винникотта на ранние тревоги и функцию холдинга, которую он приписывает

психоаналитическому процессу. Эту функцию он описывает как помощь в укреплении

«способности быть в одиночестве в присутствии другого». Далее мы рассмотрим место

сепарационной тревоги в идеях Анны Фрейд, связанных с идеями Рене Спитца, с концепцией

сепарации-индивидуации Малер и техникой Кохута. Позиции Анны Фрейд, Спитца и Малер, а

также Кляйн и пост-кляйнианских аналитиков могут быть рассмотрены как модели для

понимания тревоги сепарации и утраты объекта у детей и взрослых. Каждая из этих моделей

относится к индивидуальному образу мышления, придающему внутреннюю когерентность

каждой из релевантных теорий, и вследствие этого они вряд ли могут быть сравнимы друг с

другом. Обзор заканчивается обсуждением особого места, которое в этом ряду занимает Дж.

Боулби. В исследованиях сепарации и утраты объекта он получил убедительные результаты, хотя его выводы отклоняются от специфического поля психоанализа.

Уильям Рональд Фэйрберн: зависимости и тревоги дифференциации

Либидо в поисках объектов

Фэйрберн акцентирует внимание на сепарационной тревоге с конца 1930 года, после начала

настойчивого использования объектных отношений в теории и технике психоанализа.

Разумеется, его оригинальные исследования базировались на пересмотре определенных

взглядов Фрейда: согласно Фэйрберну, Фрейд слишком сильно акцентировал свое внимание

на либидо, которое ищет удовольствие, и недостаточно внимания уделял либидо, которое

ищет объект. «Либидо преимущественно ищет объект… а не удовольствие», – любил

повторять он (Fairbairn, 1941).

Его концепция базируется на представлении о фазах либидинального развития – в смысле

Page 57/142

определения, использованного Абрахамом (Abraham, 1924), – и на идее о том, что природа

объекта и природа объектных отношений отличаются в соответствии с либидинальной

стадией. Он выделяет две основные стадии инфантильного развития, оральную и

генитальную, так же как и «переходную» стадию между ними (это положило начало

концепции Винникотта о «переходном феномене»). На оральной стадии объектом сначала

является грудь, затем мать, которая дает грудь; на генитальной стадии, однако, объект, который репрезентирует индивида как целое, с его или ее специфическими половыми

органами, катектируется теперь как целостный объект.

Согласно Фэйрберну, эти две крайние объектные стадии – оральная и генитальная – имеют

своих двойников в двух основных формах объектных отношений на протяжении периода

либидинального развития: (1) примитивная форма объектных отношений характеризуется

инфантильной зависимостью и базируется на оральной инкорпорации объекта; и (2) развитая

(зрелая) форма объектных отношений характеризуется

зрелой зависимостью, основанной на способности формировать объектные отношения, которая влечет за собой дифференциацию Эго и объекта. Для Фэйрберна признание

дифференциации между Эго и объектом является основной стадией либидинального

развития , так как это способствует переходу от объектных отношений, основанных на

примитивной идентификации (оральная инкорпорация), к генитальному типу объектных

отношений, с отдельными и дифференцированными объектами, любящими и любимыми.

Это развитие происходит через постепенное оставление примитивных отношений, базирующихся на примитивной идентификации, и последовательное установление объектных

отношений, основанных на дифференциации от объекта. В этом процессе «сепарация от

объекта становится наибольшим источником тревоги для ребенка», говорит Фэйрберн

(Fairbaim, 1952: 145). На ранней стадии «инфантильной зависимости» именно оральная

природа объектных отношений, основанных на инкорпорации, определяет преобладание

примитивной идентфикации и нарциссизма (это ссылка на Фрейда [Freud, 1921с, 1923b], для

которого идентификация является наиболее ранней формой катексиса объекта). Фэйрберн

объясняет, что он использует термин «первичная идентификация» для определения

катексиса объекта, который еще совсем не дифференцирован или едва дифференцирован от

катектирующего субъекта, но считает что этот термин не совсем подходящим. По его мнению, термин «идентификация» должен использоваться для обозначения эмоционального

процесса, в котором устанавливаются отношения с объектом, уже в какой-то мере

дифференцированным. Этот процесс соответствует тому, что в общем смысле означает

вторичную идентификацию, характерную для стадии «зрелой зависимости». Зрелая

зависимость определяется как «способность дифференцированного индивида к отношениям

сотрудничества с дифференцированными объектами», то есть способности к

дифференциации Эго и объектов. Фэйрберн говорит о зрелой зависимости, поскольку никто

не может быть полностью независим от своих объектов.

Во время перехода от инфантильности к зрелой зависимости в процессе развития индивид

сталкивается с

сепарационной тревогой, возникающей перед лицом дифференциации Эго и объекта.

В действительности этот процесс сопровождается значительной тревогой, находящей

выражение в снах и симптомах, таких, как акрофобия и агорафобия. Тревога по поводу

возможных неудач в этом процессе отражается в ощущении «запертости», или заключения, как в тюрьме.

Роль сепарационной тревоги в психопатологии

Page 58/142

Фэйрберн отмечает, что анализ шизоидных пациентов, которых он изучал особенно

внимательно, показывает, насколько трудно им отказаться от инфантильной зависимости и

насколько они остаются фиксированными на переходной фазе, характеризующейся

множеством защитных механизмов (параноидных, обсессивных, истерических, фобических) (Fairbaim, 1940). Эти фиксации препятствуют достижению генитальной стадии индивидом, которая означает уверенность в том, что он подлинно любим своими родителями как человек

и что родители принимают его любовь. «В отсутствии такой уверенности отношения с

объектами чреваты слишком сильной

тревогой во время сепарации, которая не позволяет ему отказаться от отношений

зависимости младенца» (Fairbaim, 1941, p. 39). Вследствие этого Фэйрберн считает, что

конфликт шизоидного субъекта («сосать или не сосать» = «любить или не любить») предшествует депрессивному конфликту («сосать или кусать» = «любить или ненавидеть»).

Концепция шизоидного фактора Фэйрберна позднее была использована Кляйн (Klein, 1946) в

развитии ее концепции параноидно-шизоидной позиции.

Фэйрберн в дальнейшем развил свои идеи относительно качества объектов, содержащихся в

первичных идентификациях, считая, что болезненный инфантильный опыт вызывает

зависимость от «плохих объектов» и что это одна из основных форм сопротивления анализу.

Аналитик должен установить достаточно хорошие объектные отношения в переносе, чтобы

пациент смог прервать либидинальные связи с объектами, которые, хотя и были плохими, до

сих пор были нужны.

В заключение я бы добавил, что Фэйрберн считал решающим фактором в военных неврозах

сепарационную тревогу (основываясь на своем опыте войны 1939–1945 годов).

Предложения Фэйрберна, часто выраженные в резких формулировках, оказали

долговременное воздействие на психоаналитическую мысль. Несмотря на критику, вызванную тем, что в своих гипотезах он охватил отдельные положения или выпустил из поля

зрения другие (Klein, 1946, Pontalis, 1974, Segal, 1979), его воздействие не ослабевает, хотя, как указывал Падель (Padel, 1973), это влияние оказывается в большей мере

бессознательным, чем сознательным. Многие авторы, сами того не осознавая, имплицитно

ссылаются на Фэйрберна в своих психоаналитических работах. Меня крайне удивило то, что

до сих пор на французский язык переведена только его статья 1940 года и что

«Психоаналитическое исследование личности», эта классическая психоаналитическая

работа, все еще не переведена на французский.

Дональд Вудс Винникотт: холдинг и нарушения первичного эмоционального развития

Ранние тревоги и недостаток материнской заботы

Винникотт полагал, что сепарационная тревога связана с нарушениями раннего

эмоционального развития, и в этом случае больше требуются модификации в аналитической

ситуации, и иногда в самом сеттинге, чем использование интерпретаций.

Винникотт различает два совершенно разных уровня нарушений психического развития: первичный и невротический. Ответ аналитика должен соответствовать уровню нарушений

анализанда: при расстройствах, связанных с нарушениями первичного эмоционального

развития, анализанды не способны общаться вербально и недоступны для интерпретаций. В

таких случаях аналитик должен взяться за «управление» аналитической ситуацией и принять

«позицию» по отношению к анализанду, поскольку, согласно Винникотту (Winnicott, 1945, 1955), интерпретации считаются неэффективными на этом уровне регрессии. Если

Page 59/142

эмоциональные расстройства лежат на невротическом уровне и анализанд достиг стадии

интереса к объекту, он будет способен к вербальному общению, и тогда аналитик

действительно сможет использовать интерпретации и применять классическую технику

анализа.

Наличие расстройств на уровне «первичного эмоционального развития», таких, как

чрезмерная сепарационная тревога, является признаком неблагополучных ранних отношений

мать-дитя на протяжении первых шести месяцев жизни, считает Винникотт. Этот начальный

период является решающим для последующей жизни субъекта, и в этой инициальной

ситуации первичного развития младенец всецело зависит от материнской заботы или

«холдинга». По мнению Винникотта, хотя ребенок обладает спонтанным импульсом к

развитию, он полностью зависит от заботы матери. Материнская забота является важной для

прохождения трудных стадий от первичного нарциссизма к объектным отношениям, то есть к

признанию матери как отдельного и отличного от ребенка объекта.

При благоприятных условиях, то есть тогда, когда мать является «достаточно хорошей», она

обеспечивает ребенку «зону иллюзий», которая имеет двойное значение. Во-первых, зона

иллюзий позволит ребенку поддерживать нарциссическое единство со своим окружением, так

что ребенок едва ли отличает внутриматочную среду от реального мира; во-вторых, она

также будет постепенно вызывать у ребенка отказ от иллюзий, то есть поступательно

приводить его в контакт с реальностью: «Конечной целью матери является постепенное

лишение ребенка иллюзий, но у нее не будет надежды на успех, если сначала она не дала

ему достаточную возможность пребывать в иллюзиях» (Winnicott, 1953, р. 238). Тем не менее, иллюзия, на которую ссылается Винникотт, является наполовину иллюзией, и он объясняет, что полная иллюзия будет галлюцинацией. Вновь он употребляет термин «переходный

феномен» для обозначения процесса, который имеет место в зоне иллюзии и ведет ребенка к

тому, чтобы «принять сходство и различие» (1953, р. 233–4).

Винникотт описывает, как процесс взросления постепенно приводит ребенка к развитию

способности быть в одиночестве, вначале в присутствии матери. После этого окружение, оказывающее поддержку Эго, постепенно интроецируется, и ребенок приобретает

способность действительно находиться в одиночестве, хотя мать и забота, которой она его

окружила, всегда бессознательно присутствуют у него внутри ((Winnicott, 1958, p. 39).

При неблагоприятных обстоятельствах, если мать не смогла обеспечить ребенка

соответствующим окружением и удовлетворить его потребности, ребенок реагирует

чрезмерной тревогой. Неспособность матери идентифицироваться с ребенком не дает ей

возможности понять, что ребенок способен стерпеть, и это вызывает у него появление

ригидных защит, направленных на то, чтобы стереть различия между Эго и объектами при их

восприятии. Таким образом, чтобы возместить недостаток материнской заботы, вместо

«истинной самости» формируется «фальшивая самость» (Winnicott, 1960).

Холдинг и аналитическая ситуация

Винникотт придерживался определенных взглядов на раннее эмоциональное развитие и

применял их к аналитической ситуации, приравнивая функцию аналитика к материнской

заботе. На конгрессе международной психоаналитической ассоциации в 1955 году в Женеве

он предположил, что посредством своей реакции аналитик может дать возможность

анализанду восполнить этот дефицит, связанный с нарушениями первичного эмоционального

развития. Согласно Винникотту, классическая техника интерпретаций, подходящая

невротическим анализандам, не годится для субъектов с дефицитом в раннем

эмоциональном развитии: эти анализанды нуждаются в конкретном аффективном опыте, посредством которого они могут регрессировать для того, чтобы пойти по новому пути

(Winnicott, 1956). Поскольку фальшивая самость является следствием недостатков в

материнском уходе, Винникотт полагал, что предоставление аналитиком благоприятных

Page 60/142

внешних условий для анализанда, по форме эквивалентных первичной материнской заботе, позволит победить стремлению к росту.

По разным причинам Винникотт считал важным, чтобы аналитик не мешал регрессии, но, напротив, поощрял ее всеми возможными способами, поскольку это является условием

нового старта. Регрессия анализанда в аналитическом сеттинге играет важную роль возврата

к ранней инфантильной зависимости, где анализанд и сеттинг растворяются в первичном

нарциссизме, из которого сможет развиться истинная самость.

Регрессия во имя прогресса

Таким образом, Винникотт считает позитивным аспектом аналитического холдинга то, что он

детерминирует регрессию: согласно его мнению, холдинг обеспечивает поощряющий и

удовлетворяющий опыт, создавая благоприятные условия для начала процесса регрессии, которая, через оживление инфантильной зависимости, ведет к излечению. В случае

анализандов с расстройствами раннего эмоционального развития аналитик должен более

или менее долгое время отказываться от классической техники интерпретаций и

ограничиться сопровождением регрессии и наблюдением ее результатов. Винникотт

предлагал модификации классической аналитической техники в работе с этими

анализандами, однако остается не совсем ясным, что именно он имеет в виду. В клиническом

примере он упоминает случай женщины, которая испытывала настолько сильную тревогу в

конце сессий, что он чувствовал необходимость продлить некоторые сессии до нескольких

часов – до тех пор, пока она не смогла выразить в анализе то, чего не могла выразить на

сессии обычной продолжительности:

«До того, как она пришла ко мне, она проходила длительное лечение пять раз в неделю в

течение шести лет, однако ей потребовалась сессия неопределенной продолжительности, и я

смог организовать такую сессию только один раз в неделю. Вскоре мы пришли к

установлению трехчасовой сессии, которая в дальнейшем сократилась до двух часов»

(Winnicott, 1971, 56-7).

Идеи Балинта во многом сходны с идеями Винникотта, особенно в отношении роли

регрессии, как фактора прогресса и разделения анализандов на два класса: достигших и не

достигших генитального уровня. При достижении анализандом эдипального уровня аналитик

и анализанд имеют общий язык общения, позволяющий интерпретациям действовать и

разрешать внутрипсихические конфликты. Напротив, если анализанд не преодолел

регрессивный уровень «базового дефицита», существует брешь между аналитиком и

анализандом, сопоставимая с геологическим дефектом, которую Ференци определил как

смешение языков взрослого и ребенка. В этом случае использование вербального языка и

интерпретаций является неадекватным. У Балинта – в случаях, когда анализанд находится на

первичном уровне «базового дефекта» (Balint, 1968), – аналитик должен сделать возможным

«новое начало» (Balint, 1952).

Балинт также описывает два основных типа личности, окнофил и филобат, которые он

различает в зависимости от типа объектных отношений и соответствующего им типа тревоги.

Окнофил склонен цепляться за объекты и бояться пространства, которое вызывает в нем

тревогу: «Страх вызывается оставлением объектов и уменьшается при воссоединении с

ними» (Balint, 1959, 32). Со своей стороны, филобат питается противоположной иллюзией

возможности обходиться без объектов. Балинт делает попытку объяснить «окнофилические

потребности» некоторых анализандов быть физически ближе к аналитику, прикасаться к

нему, цепляться за него в процессе лечения. По его мнению, эта потребность в телесном

контакте является выражением страха быть покинутым и связана с потребностью возврата к

«любви первичного объекта», что для Балинта эквивалентно возвращению к первичному

нарциссизму: «Целью (потребности быть близко) является восстановление через близость

исходной субъект-объ-ектной идентичности» (Balint, 1959, 100). Здесь можно задаться

Page 61/142

вопросом, не пытается ли Балинт теоретически обосновать не только интенсивную

потребность некоторых анализандов в телесном контакте, но и определенные аспекты

активной техники, рекомендованной Ференци, отвечающей конкретным требованиям

анализанда осуществлять контакт посредством действия вместо интерпретации.

Анна Фрейд и Рене Спитц: стадии развития и сепарационная тревога

Идеи Анны Фрейд, в особенности касающиеся места сепарационной тревоги в развитии

ребенка, лежат в основе важных размышлений по поводу анализа детей и взрослых; идеи

Рене А. Спитца вливаются в тот же самый поток мыслей.

Анна Фрейд: последствия сепарационной тревоги для развития

Анна Фрейд относительно поздно обратилась к проблеме сепарационной тревоги и утраты

объекта в своей долгой карьере детского аналитика. Она была одним из первых аналитиков, наблюдавших детей в ситуациях сепарации. Однако проблема тревоги не поднималась ею ни

в ранних, ни в последующих работах (Bowlby, 1973).

В работах Анны Фрейд по детскому анализу, связанных с тревогой, опубликованных в 1927 и

1928, или в работе «Эго и механизмы защиты» (A. Freud, 1936) нет упоминаний о

сепарационной тревоге и ссылок на последнюю теорию тревоги Фрейда, выдвинутую в

«Подавлении, симптомах и тревоге» (Freud, 1926d). Анна Фрейд начала проявлять интерес к

сепарационной тревоге во время войны, наблюдая детей, разлученных с родителями (Freud, Burlinghum, 1943). Анне Фрейд, несмотря на точность ее наблюдений за детской

беспомощностью и красноречивые клинические описания, не удалось систематически

связать эти проявления с тревогой в целом и, в частности, оставление в одиночестве – с

сепарацией.

В своих поздних работах Анна Фрейд обратилась к клиническим и теоретическим аспектам

проблемы сепарационной тревоги у детей (A. Freud, 1965). Она описывает различные формы

тревоги в ранние годы, включая сепарационную тревогу, утверждая, что каждый вид тревоги

характерен для определенной стадии развития отношений с объектом. Описанные стадии

развития отношений можно суммировать следующим образом.

Первая стадия квалифицируется как симбиотическая: это стадия «биологической общности в

паре мать-дитя», недифференцированное нарциссическое состояние, в котором объект не

существует. Вторая стадия характеризуется появлением отношений с объектом, который

удовлетворяет физиологические потребности (анаклитические взаимоотношения). Третья

стадия – амбивалентных анально-садистических взаимоотношений, в которых ребенок

старается доминировать и контролировать объект. Четвертая стадия – константности

объекта, в которой позитивная стабильность интернализованного объекта приобретается

независимо от ситуаций удовлетворения и неудовлетворения. Пятая стадия, или

фаллическая, полностью центрирована на объекте.

Сепарация будет иметь разные последствия в зависимости от стадии, на которой она

происходит. Собственно сепарационная тревога возникает на первой стадии биологического

единства пары мать-дитя и соответствует сепарационной тревоге, описанной Дж. Боулби.

Другие формы тревоги, отличающиеся от сепарационной, возникают на последующих

стадиях: анаклитическая депрессия, описанная Рене Спитцом, соответствует второй стадии, в то время как для стадии константности объекта характерна тревога, проявляющаяся

страхом потери любви объекта.

Page 62/142

Абнормально интенсивную сепарационную тревогу в последующие годы развития Анна

Фрейд приписывала продолжающейся фиксации на симбиотической стадии.

Реакции на интерпретации в анализе представляют для Анны Фрейд большой интерес, поскольку они «проливают свет на стадию развития», достигнутую ребенком, и точку

регрессии, раскрывая одновременно природу психической организации, как отмечает Х.

Манзано в связи с «моделью Анны Фрейд» (Manzano, 1989). Реакции ребенка сравнимы с

ответами на психологический тест, измеряющий изменения в субъекте на протяжении курса

анализа, произошедшие в результате аналитической работы или процесса развития.

Ребенок, еще не достигший в своем развитии стадии константности объекта, не может

позволить аналитику играть важную роль в его внутреннем мире.

Учитывая сепарационную тревогу в переносе, Анна Фрейд подчеркивает важность

взаимоотношений с аналитиком, как с реальной личностью, в дополнение к переносным

отношениям, и ту роль, которую играет повторение в переносе реального опыта ранней

сепарации (1989, р. 8).

Рене Арпад Спитц: психопатология сепарации и реальной утраты объекта

Работа Рене Спитца о последствиях сепарации и утраты объекта принципиально основана на

наблюдениях ситуаций сепарации от реального объекта (Spitz, 1957, 1965), из которых он

делает заключение о психическом развитии ребенка и взрослого. Взгляды Спитца

сопоставимы со взглядами Анны Фрейд, и воззрения этих ученых могут быть объединены в

рамках «модели Анны Фрейд». Подобно Анне Фрейд, Рене Спитц описывает различные

стадии в развитии Эго и объектных отношений в соответствии с возрастом ребенка, определенные типы реакции на сепарацию, соответствующие каждой стадии развития.

Спитц выделяет следующие стадии раннего развития ребенка: нарциссическую стадию

(первые три месяца жизни), пре-объектную стадию (от трех до шести месяцев) и стадию

установления актуальных объектных отношений (шесть-девять месяцев). Спитц особенно

интересовался «тревогой восьми месяцев», которую он описал как тревогу, с которой ребенок

реагирует на отсутствие матери, когда он видит лицо незнакомца. Спитц также описывает

«анаклитическую депрессию», которая возникает, когда ребенок был разлучен с матерью во

второй половине первого года жизни и которая может переходить в «госпитализм» в случае

длительной сепарации.

Спитц придерживается такой точки зрения, что психопатология сепарации, которую он

наблюдал у детей, не связана с той, которую он встречал у взрослых в анализе, и они не

могут быть приравнены друг к другу. Он утверждает, что расстройства, возникающие в

период формирования психики, могут приводить к изменениям в психологической структуре

ребенка, подростка или взрослого. В анализе эти расстройства являются источником

нарциссических форм переноса и действуют в качестве точек фиксации на ранних

аффективных травмах. По его мнению, эти чрезмерно нарциссичные пациенты не способны

формировать перенос, однако аналитическая техника может быть модифицирована таким

образом, чтобы «то, чего недоставало в объектных отношениях пациента, могло бы быть

обеспечено терапевтом». Это должно впоследствии способствовать развитию переноса

(Spitz, 1965, 295). Тем не менее, заключения Спитца, основанные на наблюдениях за детьми, носят общий характер; он мало говорит о влиянии этих ранних расстройств на перенос, и ему

не удается объяснить, что он подразумевает под модификацией психоаналитической техники.

То, что касалось модификации техники, было высказано им, в основном, в устной форме в

рамках психоаналитического обучения, в частности, на лекциях, которые он читал в

Швейцарии, и особенно во время пребывания в Женеве с 1963 по 1968 годы.

Page 63/142

Маргарет Малер: концепция сепарации-индивидуации

Психологическое рождение

Маргарет Малер считала, что сепарационная тревога возникает во время нормального

развития ребенка, в конце симбиотического периода – то есть на относительно поздней

стадии, в начале борьбы за индивидуацию, около двенадцати-восемнадцати месяцев (Mahler at al., 1975). Она разделяла момент биологического рождения от наступающего позднее

момента психологического рождения и называла последний процессом

сепарации-индивидуации: этот процесс происходит между 4–5 месяцами и 30–36 месяцами

жизни ребенка и включает приобретение чувства отдельности и связанности (что, собственно, и позволяет иметь отношения). В случаях нарушений в моменты этих решающих

стадий сепарации-индивидуации в раннем детстве соответствующий конфликт всю жизнь

пробуждается на каждом новом жизненном цикле, реактивируя вызывающее тревогу

восприятие раздельности и подвергая испытанию чувство идентичности.

Нормальный процесс сепарации-индивидуации дает ребенку возможность автономного

функционирования в присутствии матери при условии ее эмоциональной доступности. При

благоприятных условиях ребенок сталкивается с минимальной угрозой утраты объекта, присущей каждой стадии процесса взросления, и постепенно достигает удовольствия

подлинно автономного функционирования в том смысле, который определил Хайнц Хартман.

Сепарация и индивидуация являются двумя комплиментарными, но не идентичными

процессами: сепарация касается выхода ребенка из симбиотического слияния с матерью, в то

время как индивидуация имеет отношение к развитию чувства личной идентичности с

присущими ему характеристиками.

Во избежание неправильного понимания своих идей Малер поясняет, что для нее термин

«сепарация», или «чувство раздельности», имеет отношение к достижению

интрапсихического чувства раздельности с матерью, а значит с миром в целом, но отнюдь не

к разлучению с реальным объектом. Развитие осознания сепарации влечет за собой

дифференциацию, дистанцирование, формирование границ и разделение с матерью. Далее

Малер расширяет исследования Эдит Якобс, касающиеся процесса дифференциации Эго и

объекта, и отмечает, что чувство раздельности приводит к формированию ясных

интрапсихических репрезентаций Эго, отделенных от репрезентаций объекта. Действительно, физические сепарации от матери являются важным вкладом в формирование у ребенка

чувства отдельной личности. Относительно термина «симбиоз» Малер также поясняет, что

использует его для обозначения интрапсихического состояния, а не поведения. У нее

симбиоз означает, что не была достигнута дифференциация между Эго ребенка и матерью, что предполагает регрессию к состоянию недифференцированности Эго и объекта, характерному для симбиотической фазы. Для Малер чувство идентичности имеет отношение

не к ощущению «кто я», а к чувству бытия, включая либидинальный катексис тела.

Невозможность отделиться: симбиотический психоз

Наблюдая состояния паники у детей-психотиков, возникающие при разрушении иллюзии

симбиотического единства в случае переживания истинного чувства отделения у детей в

состоянии психоза, Малер создала концепцию «симбиотического психоза». Она

постулировала уже в 1952 году, что у некоторых детей жажда взросления возникает тогда, когда Эго ребенка еще не готово функционировать отдельно от матери. В результате

возникает паника, которая, будучи превербальной, является невыразимой, и ребенок не

имеет возможности обращаться за помощью к «другим». Беспомощность блокирует

структурирование Эго, она может быть достаточно выраженной и вызывать фрагментацию, Page 64/142

характерную для детского психоза. Психическая фрагментация может возникать в любое

время с конца первого и на протяжении второго года жизни и быть результатом болезненной, непредвиденной травмы. Она часто приводится в действие незначительной травмой – такой, как недолгая разлука или совсем небольшая потеря.

Наблюдения за детьми-психотиками, имевшими затруднения в развитии вне симбиотической

фазы, на которой они оставались фиксированными или из которой не могли выйти, привело

Малер к изучению особенностей раннего процесса сепарации-индивидуации у детей в норме.

Она пришла к заключению о наличии нормальной симбиотической фазы, через которую, как

она считает, проходит каждый ребенок. Согласно концепции Малер, объектные отношения

развиваются на основе симбиотического, или первичного, инфантильного нарциссизма, параллельно с достижением сепарации и индивидуации. Она считает, что функционирование

Эго и вторичного нарциссизма является результатом взаимоотношений с матерью, которые

сначала являются нарциссическими, а затем объектными. Жажда развития и взросления

постепенно приводит ребенка к столкновению сначала с дифференциацией, затем, во время

процесса сепарации-индивидуации, – с сепарационной тревогой, которая более или менее

успешно преодолевается. Эта стадия инфантильного развития является выражением второго

рождения, «выхода из симбиотического слияния», общего для матери и ребенка, и, по

мнению Малер, такой выход так же неизбежен, как биологическое рождение.

Проходя проработку в подстадиях практики и

рапрошман, ребенок достигает фазы «константности объекта», которая связана с

кульминацией этого процесса. Малер считает, что константность объекта возникает примерно

к трем годам, то есть относительно поздно, если сравнивать с взглядами других

специалистов в области развития. Интроекция константности объекта имеет двойное

значение: с одной стороны, она означает приобретение интернализованного и

поддерживающего образа первичного объекта любви, матери, и, с другой стороны, означает, что целостный объект был интернализован, с его хорошими и несовершенными сторонами.

Приобретение «константности объекта» идет рука об руку с чувством

«константности/постоянства Эго».

Процесс сепарации-индивидуации и клинический психоанализ

Исследования, основанные преимущественно на прямых наблюдениях за матерями с детьми

(наблюдение за диадой мать-дитя, заинтересованными и незаинтересованными лицами, фильмы о детях, наблюдения за группами детей, тесты, интервью с отцами и посещение

детей на дому [Mahler et al., 236-8]) показали важную роль контакта между матерью и

ребенком на разных стадиях процесса сепарации-индивидуации. У детей-психотиков, неспособных использовать мать как реальный внешний объект и поддержку для развития, наблюдалось появление стабильного чувства раздельности, при поддержании контакта, помогающего уменьшить симбиотические тенденции. Эта работа показала также, что

специфическая функция матери состоит не только в том, чтобы способствовать сепарации

ребенка, но и в том, чтобы помочь ему в достижении собственной идентичности.

Идеи Малер последовательно применялись в практике психоанализа детей и взрослых в

контексте эго-психологии. Пайн (Pine, 1979), один из соавторов работы Малер

«Психологическое рождение ребенка», обращает внимание на одну из опасностей

клинического применения этих идей, а именно – на

чрезмерное и несоответствующее их использование. В этой работе Пайн использует

несколько концепций, производных от концепции сепарации-индивидуации, в клинической

практике с детьми, подростками и взрослыми. Он подчеркивает, что привязанность к матери

первична по отношению к осознанию дифференциации Эго и объекта, но отмечает, что эта

привязанность еще не является истинными взаимоотношениями. Восприятие матери

Page 65/142

приходит позднее, поскольку дифференциация воспринимается болезненно, не только как

приобретение. При интерпретации сепарации-индивидуации следует принимать во внимание

эти две формы привязанности: первоначальную привязанность к «недифференцированному

другому», которая, несомненно, принадлежит стадии сепарации-индивидуации и дает начало

различной патологии переноса, и привязанность к «дифференцированному другому.

Применяя концепцию симбиоза в психическом развитии, Малер делает ее центральной

стадией в процессе сепарации-индивидуации, сопровождаемой трансформациями

сепарационной тревоги и попытками возврата к слиянию. Тем не менее, ее намерения

описать интрапсихический феномен до некоторой степени ограничиваются пределами

прямых наблюдений – тактики, которая не позволяет иметь доступ к содержанию фантазий: этот доступ дает психоаналитическое исследование. Как отмечал Крамер (Cramer, 1985), Малер достойна похвалы за особое внимание, которое она проявила к развитию Эго и его

взаимоотношений с объектом, однако желательно, чтобы ее идеи были интегрированы на

основе более точного соотнесения с психоаналитическими наблюдениями.

Многие работы последних десятилетий фактически были посвящены решению этой задачи.

Обзор этих работ представлен, в частности, в книге, посвященной константности Эго и

объекта, в которой сравниваются разнообразные теоретические и клинические точки зрения

(Lax et al., 1986).

Хайнц Кохут: сепарация и проработка при нарциссических расстройствах

На первый взгляд, кажется, что концепциям сепарационной тревоги, утраты объекта и скорби

уделяется мало внимания в теоретических взглядах Кохута на нарциссические расстройства

личности. Тем не менее, интересно отметить, что когда он излагает свои взгляды на терапию, он отводит сепарации центральное место в проработке нарциссических расстройств. По его

мнению, реальные или фантазийные сепарации от аналитика, выводя из равновесия

переносный союз с «идеализированным сэлф-объектом», являются решающим элементом в

процессе проработки нарциссических расстройств. Кохут (Kohut, 1971) считает утрату объекта

главной угрозой, мобилизующей для терапевтических целей не только грандиозное Эго в

зеркале переноса, но так же и омнипотентный объект в идеализирующем переносе.

Сепарация и мобилизация идеализирующего переноса

Хайнц Кохут выделяет две стадии в лечении пациентов с нарциссическими расстройствами –

в частности, тех, кто формирует идеализирующий перенос: начальную стадию регрессии к

примитивному нарциссизму и стадию, в которой этот перенос прорабатывается. Он

придерживается той точки зрения, что с самого начала лечения аналитическая ситуация

вызывает регрессию к архаическому уровню «нарциссического равновесия», которое

переживается этими пациентами как идеальное состояние совершенства и нерушимого

союза с аналитиком. Следуя за терапевтической регрессией, «анализанд ощущает аналитика

нарциссически, то есть не как отдельного и независимого индивида» (Kohut, 1971, p. 91).

После того, как установлен идеализирующий перенос, можно начинать проработку. Эта новая

фаза психоаналитического процесса инициируется тем, что основное нарциссическое

равновесие, которого добивается и которое затем отстаивает пациент в ситуации лечения, рано или поздно нарушается. В отличие от переносного невроза, согласно мнению Кохута, это расстройство первичного равновесия, характерное для нарциссических расстройств, и «в

самой своей сути оно вызвано определенными внешними обстоятельствами» (1971, р. 90).

Эти терапевтические нарушения равновесия возникают при обстоятельствах, описанных

далее.

Page 66/142

До тех пор, пока перенос не нарушен, пациент ощущает себя целостным, могущественным и

в безопасности, поскольку он чувствует, что находится во власти и под контролем аналитика, который включен в ощущение Я. Однако, достигнув стадии нарциссического союза с

идеализированным архаическим сэлф-объектом, пациент будет чрезвычайно чувствителен к

любым событиям, нарушающим его нарциссический контроль. По мнению Кохута, эти

реакции, в сущности, являются результатом «травматического воздействия физического и

эмоционального отдаления аналитика» (1971, р. 92), это «отдаление» связано с реальной или

фантазийной сепарацией от аналитика. Он упоминает нарушения, вызываемые реальными

разлуками во время выходных и отпусков, изменениями времени сессий или опозданиями

аналитика, даже если он опаздывает совсем незначительно (1971, р. 92). Он приписывает

фантазийные разлуки чувству непонимания или холодности, которые пациент ощущает в

аналитике. Эти «перерывы переноса», которые связаны с чувством утраты контроля над

аналитиком, вызывают мощные эмоциональные реакции уныния или нарциссической ярости.

Ряд клинических примеров показывает, как Кохут интерпретирует реакции анализандов на

отсутствие аналитика и на отношения между реальными и фантазийными разлуками. Он

представляет психологическое «отдаление» аналитика как эквивалент реального отсутствия

(1971, р. 92) и считает, что упреки анализанда в адрес аналитика «значимы и оправданы

даже в случаях, когда реальная сепарация длится минуту или вызвана самим пациентом»

(1971, р. 92).

По мнению Кохута, сущность процесса проработки состоит в успешности прохождения

анализандом регрессивных фаз с разочарованием в идеализированном аналитике и

возвратом к идеализирующему переносу в результате соответствующих интерпретаций, основанных на эмпатии аналитика (1971, р. 98). Надлежащее использование эмпатии

позволяет анализанду почувствовать себя понятым: когда бы он ни регрессировал к

архаичному нарциссизму, он невольно контактирует с эго-реальностью и подвергается

фрустрации, воспринимая аналитика как отдельного и независимого. Кохут рекомендует

давать интерпретации сепараций с «безошибочной эмпатией к чувствам анализанда», а не

механически (1971, р. 98). Он считает, что поощрение развития нарциссического переноса

является единственно возможной стратегией в отношении анализандов такого рода. Этот

длительный и трудоемкий процесс в случае успеха приводит анализанда к возможности

лучше переносить отсутствие аналитика и, посредством этого, «ослабить интернализации

нарциссических энергий идеализированного сэлф-объекта» (1971, р. 101).

Психоаналитическая психология самости?

Существуют кажущиеся параллели между клиническим описанием Кохутом процесса

проработки и взглядами других психоаналитиков, изучавших нарциссические расстройства.

Однако при пристальном рассмотрении неизбежно наступает разочарование, поскольку

теоретические разработки Кохута столь значительно отличаются от других

психоаналитических моделей, что любая попытка сравнения терпит неудачу.

К примеру, относительно нашего предмета рассмотрения я испытываю искушение обсудить

взгляды Кохута в свете различных психоаналитических теорий, которые мы рассматривали в

предыдущих главах. Например, я бы хотел сравнить понятия эмпатии и проработки с

понятиями Винникотта (Winnicott, 1953): холдинг и последовательное развенчание иллюзий.

Я бы хотел сравнить понятие сепарации от реального объекта у Кохута с его аналогами у

Анны Фрейд и Рене Спитца. Другое сравнение я бы провел между идеями первичного

нарциссизма и нарциссического либидо Кохута и соответствующими идеями Грюнбергера

(Grunberger, 1971). В равной мере интересно было бы детально обсудить место идеализации

или роль либидинальных и агрессивных инстинктов в теории и клинической практике Кохута и

Кляйн. Кернберг (Kernberg, 1975) попытался сделать это, выдвигая собственные взгляды на

анализ нарциссических расстройств.

Однако, в конечном счете, сравнение c Кохутом оказывается невозможным не только потому, Page 67/142

что его теория носит весьма личный характер, но и потому, что он использует

психоаналитические концепции без ссылок на авторов, которые использовали или даже

предложили их до него. Несмотря на существенный вклад психологии самости в привлечение

внимания к важным проблемам, мы можем согласиться с Валлерштейном в том, что этот

вклад, к сожалению, может быть только интегрирован в современное общепринятое

психоаналитическое знание, как в «психоаналитическую психологию самости» (Wallerstain, 1985, p. 402). Возможно ли, чтобы Кохут хотел быть одиночкой в этом процессе?

Концепция привязанности и утраты Джона Воулби

Попытка синтеза и переоценки

Работы Боулби являются важными для всякого аналитика, сталкивающегося с проблемой

сепарационной тревоги и утраты объекта. Хотя выводы Боулби могут быть оспорены с

психоаналитической точки зрения, тем не менее, он описал большую часть из того, что

сейчас известно о проблеме сепарации и утраты объекта, так же как о нормальном и

осложненном переживании горя в трех томах «Привязанности и утраты» (Bowlby, 1969, 1973, 1980).

Делая обзор различных гипотез, выдвинутых психоаналитиками относительно сепарации и

утраты объекта, Боулби признает, что они пробудили его интерес, но утверждает, что был

более чем разочарован, не найдя метода, способного отделить зерна от плевел. Он считает, что сам Фрейд не дал удовлетворительного ответа. Согласно Боулби, Фрейд, чтобы

объяснить сепарационную тревогу, заимствовал одну за другой совершенно разные теории, пока, в конечном итоге, он в 1926 году не стал считать ее ключом к проблеме невротической

тревоги, но было уже слишком поздно, чтобы быть понятым. Боулби также считает, что

психоаналитические исследования субъекта полны противоречивых рассуждений и что

«каждая теория приводит к созданию различных моделей функционирования личности и

психопатологии и, как следствие, существенно отличающихся видов практики психотерапии и

превентивной психиатрии» (том 2б, 1973: 32). Он приписывает то, что он называет неудачей

психоанализа, фрагментации взглядов: существующие исследования изолированы и не могут

дать когерентного, всестороннего отчета о феномене привязанности, сепарации и утраты.

Поэтому Боулби предлагает иной метод исследования, проспективный метод, основанный на

прямых наблюдениях за маленькими детьми: «В свете этих данных была предпринята

попытка описать определенные ранние стадии личностного функционирования и

экстраполировать их дальше» (Bowlby, 1973, p. 26). Он нашел прототип метода в работе

Анны Фрейд и Бэрлингем (Freud, Burlingham, 1943), которые наблюдали за детьми, разлученными с родителями, в детском доме.

Боулби описывает три главные стадии развития основных реакций ребенка, разлученного с

матерью, к которой он чувствует привязанность: протест, отчаяние и отчуждение. По мнению

Боулби, эти три стадии составляют характерную поведенческую последовательность. Он

связывает каждую стадию с одной из основных психоаналитических теорий: стадия протеста

связана с проблемой сепарационной тревоги, отчаяние – с гореванием, отчуждение – с

механизмами защиты. Боулби считает, что эти стадии составляют единое целое, представляя собой один и тот же процесс.

Концепция скорее биологическая, нежели психоаналитическая

С похвальным намерением преодолеть противоречивые и спорные моменты Боулби

выдвигает новую теорию, которая, по его мнению, является простым заменителем всех

Page 68/142

остальных. Он рассматривает привязанность как инстинктивное поведение: ребенок

формирует привязанность не к тому, кто кормит его, а к тому, кто больше взаимодействует с

ним. Привязанность ребенка к матери развивается или нарушается в зависимости от степени

достигнутого понимания. В сущности, картина Боулби не содержит концепций инстинктов и

защит, фантазий и инфантильного опыта, повторяющегося во взрослой жизни.

Излагая свои взгляды на привязанность и затем на утрату, Боулби исследует происхождение

страхов и тревоги. Базовый тезис его теории состоит в том, что фобия и сепарационная

тревога, являющиеся, в представлении Фрейда и других психоаналитиков, результатом

невротических конфликтов, граничащих с патологией, на самом деле являются нормальным

инстинктивным поведением, указывающим на страх – «естественную» тенденцию, присущую

животным и людям всех возрастов. Он ясно утверждает, что тенденция реагировать страхом

на присутствие незнакомцев, страх темноты или одиночества не являются результатами

бессознательных конфликтов, а преимущественно выражают «генетически

детерминированное предубеждение», которое, в конечном счете, приводит к возможности

противостоять реальным внешним опасностям (Bowlby, 1973, p. 86). Следовательно, в его

понимании сепарационная тревога является исключительно инстинктивной реакцией на

внешнюю опасность.

Заключение Боулби может удивлять психоаналитиков, поскольку он считает привязанность

между ребенком и матерью чисто биологической по своей природе, так же, как и

сепарационную тревогу, возникающую в результате расставания с объектом привязанности.

Детские переживания разлук и потерь являются «событиями» внешнего мира, которые

вызывают неблагоприятные отклонения в ходе развития, аналогично тому, как «поезд

отклоняется от основного пути и начинает двигаться по ответвлению дороги». В попытке

произвести переоценку психоаналитической теории путем выдвижения теорий систем

контроля и инстинктивного поведения, Боулби отходит от специфического поля психоанализа

и приближается к экспериментальной психологии. Как писал Винер (Wiener, 1985), подход

Боулби является вполне допустимым только «при условии, что он не используется в

психоаналитической теории» (p. 1600).

Боулби знает, что его этологический подход к привязанности, страху и тревоге отличается от

взглядов Фрейда и его последователей и что такая эволюционная теория, как он сам говорит,

«бросает серьезный вызов психоаналитической теории».

Несмотря на спорность выводов Боулби с психоаналитической точки зрения, его вклад

заслуживает уважения за пробуждение интереса психоанализа к важной и недостаточно

исследованной области. Споры среди аналитиков, вызванные Боулби, привели к тому, что им

пришлось отбросить привычную осмотрительность и ясно излагать свои взгляды, как, например, сделала Анна Фрейд (A. Freud, 1960) в своей полемике с ним.

Часть третья

Технические соображения

7. Интерпретации сепарационной тревоги в переносе

«Что придает красоту пустыне, – сказал Маленький Принц, – это нечто скрытое где-то

Page 69/142

вдали…» Антуан де Сент-Экзюпери. «Маленький Принц»

Какой теории следует придерживаться как основы для интерпретации?

В предыдущих главах было рассмотрено место сепарационной тревоги в основных

психоаналитических теориях объектных отношений, настоящая глава будет посвящена

проблеме интерпретаций сепарационной тревоги, возникающей в отношениях анализанда и

аналитика в процессе психоаналитического лечения.

В настоящее время большинство психоаналитиков, несомненно, признают ключевую роль

проработки сепарационной тревоги в психоаналитическом процессе. Вместе с тем способ

интерпретаций, которого придерживается аналитик, зависит не только от нашего личного

тренинга, теоретических предпочтений и клинической практики, но и от нашего собственного

опыта переживания сепарационной тревоги – имеется в виду наш собственный жизненный

опыт, наш собственный анализ и анализ переноса-контрпереноса с анализандами.

Вместе с тем явная разнородность психоаналитических теорий является проблемой для

современных психоаналитиков, особенно для тех, кто оказывается в замешательстве от

множества психоаналитических школ и теорий, которые, как грибы после дождя, появились

после Фрейда. Это ставит следующий практический вопрос: какую основу, соответствующую

идеям Фрейда, может использовать психоаналитик для интерпретаций в своей клинической

работе? Как мы видели, Фрейд оставил нам ряд указаний, и многие аналитики внесли свой

вклад в психоанализ, хотя зачастую они предлагали свой собственный оригинальный путь.

Вопрос множественности психоаналитических течений внутри одной организации –

Международной психоаналитической ассоциации (МПА), – основанной Фрейдом в 1908 году, безусловно, сегодня является для нас проблемой.

Не случайно «общие интересы психоанализа» были предметом обсуждения на Римском

конгрессе МПА в 1989 году, эта тема возникла в ответ на заданный Валлерштейном в 1987

году в Монреале вопрос: «Один психоанализ или много?» (Wallerstein, 1988, p. 5).

По-моему, несмотря на отличия и даже расхождения, упомянутые нами психоаналитические

теории объектных отношений, с их различными подходами к сепарационной тревоге, в своей

общей основе содержат концепцию психоанализа Фрейда. Общее основание включает

согласие по следующим основным вопросам: роль бессознательного, важность детской

сексуальности в происхождении психических конфликтов, признание компульсивного

повторения в феномене переноса, признание центральной роли эдипова комплекса в

организации психической жизни.

Я бы добавил к этому, что для того, чтобы быть фрейдистским психоаналитиком, недостаточно просто принимать перечисленные теоретические моменты; важно согласие на

установление психоаналитического сеттинга, обеспечивающего удовлетворительный

аналитический опыт и способствующего интерпретации переноса. Как говорила Ж.

Шассгет-Смиржель: «Отличия в сеттинге приводят к потере общего основания»

(Chasseguet-Smirgel, 1988, p. 1167). Я вернусь к этому вопросу в следующей главе.

Хотя все упомянутые мной теории объектных отношений являются частью общей основы, охарактеризованной выше, каждая имеет собственную специфичность и когерентность в

«классической» психоаналитической практике, и польза от указанной теоретической базы

возможна только в том случае, если собственное мышление аналитика согласуется с ней.

Page 70/142

Принятие всех теорий одновременно было бы эквивалентно непринятию ни одной из них: хотя существуют разные пути достижения одной и той же цели, достичь ее можно, выбрав

только один путь и отвергнув другие, помня о том, однако, что такие пути существуют и имеют

свою ценность. Это не означает, что другие пути менее валидны; это просто другие пути, и

будет ошибочным исключать одну теорию в пользу другой, хотя они не могут применяться

одновременно одним и тем же аналитиком.

Например, в зависимости от теоретических предпочтений, в своей клинической практике

психоаналитик может не интерпретировать сепарационную тревогу и оставаться молчаливым

в определенные моменты процесса или, напротив, может интерпретировать, когда видит

подходящий для этого момент. Психоаналитик может принимать во внимание сепарационную

тревогу в теории и практике, но воздерживаться от интерпретаций, потому что, следуя своим

теоретическим взглядам, может считать, что этот тип тревоги должен быть заново пережит

анализандом на инфра-вербальном уровне и ему нужно просто следить за этой регрессией

без обязательных интерпретаций.

Этот подход характерен для последователей Винникотта – например, тех, для которых

нарциссическая фаза нормального раннего развития – это эквивалент «первичной

материнской заботы», и поэтому они отдают предпочтение позиции холдинга, а не

интерпретативной позиции. В связи с этим Палацио (Palacio, 1988) правомочно замечает в

своем исследовании нарциссизма, что психоаналитики, которые считают нарциссизм

нормальной стадией развития, рассматривают нарциссические феномены, возникающие в

терапии, как относительно нормальные, и поэтому в своих интерпретациях не делают акцент

на конфликтных аспектах нарциссического переноса.

Все это явно отличается от подхода психоаналитиков, рассматривающих нарциссизм в

контексте агрессии, деструктивности и зависти. Для них нарциссизм является результатом

комплекса инстинктов и защит, которые могут быть проинтерпретированы в деталях в

переносных отношениях «здесь и сейчас», в особенности при перерывах в аналитических

встречах.

Итак, мой ответ на вопрос, какая теория может лечь в основу интерпретаций, заключается в

том, что наиболее важным является достижение аналитиком достаточной степени

креативной свободы в выборе собственных моделей – теоретических, технических или

клинических – с тем, чтобы его интерпретации отражали преимущественно то, что

переживает анализанд. Именно это делает работу аналитика трудным и волнующим

искусством, в котором ничто не обретается раз и навсегда.

Ценность интерпретации сепарационной тревоги

Лично я убежден, что при возникновении сепарационной тревоги в аналитическом лечении

для меня, как аналитика, важно распознать и интерпретировать ее, чтобы анализанд мог ее

проработать. Я мотивирую свою точку зрения следующими доводами.

На мой взгляд, принципиальной целью интерпретаций такого рода тревоги является

восстановление вербальной коммуникации между анализандом и аналитиком, которая часто

нарушается тревогой по поводу сепарации и утраты объекта. Это происходит в связи с тем, что окончание сессий, выходные и отпуска могут привести к нарушению процесса проработки

из-за возникновения реакций тревоги и возврата к регрессивным защитам, которые

выражаются в прерывании вербальной коммуникации между анализандом и аналитиком на

более или менее длительный период. Фрейд обращал внимание на то, что «даже короткие

перерывы омрачают работу», и говорил, что сопротивление, следующее за воскресным

Page 71/142

отдыхом, подобно «черствому хлебу понедельника» (Freud, 1913с, p. 127).

Гринсон (Greenson, 1967) считает реакции на сепарацию наиболее значительным источником

сопротивления, создающего препятствия терапевтическому альянсу и эффективности

интерпретаций; по этой причине он рекомендует в первую очередь восстановить «рабочий

альянс, чтобы иметь возможность анализировать реакции пациента на сепарацию» (p. 335).

По моему мнению, если не интерпретировать эти реакции, в некоторых случаях они могут

сохраняться и длительное время нарушать как коммуникацию анализанда и аналитика, так и

процесс проработки. Напротив, если мы интерпретируем эти реакции в переносе, они часто

оказываются обратимыми, и тогда коммуникация восстанавливается более или менее быстро

и анализанд может возобновить процесс проработки, прерванный тревогой. Мне кажется

полезным интерпретировать этот тип тревоги не систематически, но всякий раз, когда

аналитик считает это необходимым, и до тех пор, пока анализанд не сможет ее осознать и

проработать самостоятельно.

Вторым основанием для интерпретации тревоги, связанной с перерывами в аналитических

встречах, является, на мой взгляд, то, что тревога такого рода открывает латентные аспекты

переноса и предоставляет информацию о состоянии объектных отношений анализанда, его

способах защиты, отщепленных аспектах его личности, возможности переносить психическую

боль, тревогу и скорбь. Эти бесчисленные грани переноса, скрытые до сих пор, появляются в

эти исключительные моменты под давлением тревоги, которая в результате раскрывает их в

полной мере. Реакции на интерпретации бывают окрашены характерными либидинальными и

агрессивными тенденциями, специфичными для каждого анализанда, для каждой стадии

терапии и каждой ситуации в переносе. Поэтому я считаю проявления сепарационной тревоги

особенно благоприятными моментами для интерпретации переноса.

Гринсон (Greenson, 1967) высказал такое же мнение в книге по технике, отмечая, что сессии

по пятницам и понедельникам определенно вызывают наиболее демонстративные и важные

реакции переносных отношений. Важность реакций на сепарацию свойственна взглядам

аналитиков Британской школы: большинство клинических примеров, выбранных ими для

иллюстрации, относятся к окончанию сессий или сессиям, проводимым непосредственно до

или после выходных или каникул. Это очевидно из многочисленных книг и статей – например, большинство клинических примеров (если не все), выбранных Сигал для иллюстрации

работы «Введение в работу Мелани Кляйн» (Segal, 1964), связаны с перерывами в

аналитических встречах.

В конечном счете, интерпретация сепарационной тревоги представляется еще более

значимой для тех психоаналитиков, которые рассматривают психоаналитический процесс

с точки зрения особенностей проработки тревоги сепарации и утраты объекта в переносе. В

этом контексте интерпретации сепарационной тревоги полезны не только для

восстановления прерванной коммуникации между анализандом и аналитиком и

высвечивания определенных аспектов переноса, но и для подчеркивания общего процесса

проработки объектных отношений в переносе. Этот процесс начинается с проработки

зависимости и эго-объектной недифференцированности (нарциссизм) и продолжается в

направлении большей автономии и лучшей дифференциации между Эго и объектами – как

внутренними, так и внешними. Поэтому, на мой взгляд, интерпретации сепарационной

тревоги лежат в самом сердце психоаналитического процесса, как я утверждал в своем

докладе на Конгрессе в Женеве в 1988 году (Quinodoz, 1989a).

Лично на меня оказали большое влияние идеи Мелани Кляйн и ее школы, рассматривающие

перенос как совокупную ситуацию, как писала Бетти Джозеф (Joseph, 1985), и концепции

психоаналитического процесса, в которых проработка сепарационной тревоги играет

центральную роль. Мои интерпретации переноса, в частности, тревоги сепарации и утраты

Page 72/142

объекта, всегда имеют отношение к этому контексту.

Разные анализанды и разные миры

Прежде чем продолжить, я бы хотел без комментариев описать различные реакции

нескольких моих анализандов на одинаковые по продолжительности выходные, чтобы

проиллюстрировать многообразие манифестаций этого вида тревоги, с которой нам, психоаналитикам, регулярно приходится сталкиваться. Каждый анализанд будет

рассматриваться как отдельный, отличный от другого, мир.

В эти выходные Алекс снова была переполнена болезненным и беспокоящим чувством

одиночества:

«Я стараюсь найти аргументы, чтобы жить, но совершенно не могу сделать их

убедительными; я не могу жить одна.

В такие моменты мне невыносимо сталкиваться со своими мыслями и чувствами: они убьют

меня, поскольку эти мысли, как водоворот, в который я попадаю, как в ловушку. Вокруг меня

эмоциональная пустыня. Душа моя страдает, когда я думаю об этом. Я чувствую, что у меня

только плохие мысли и чувства. Все это заставляет меня разрушать себя: я говорю себе, что

мне больше нечего делать на этой земле и мое существование в целом идет к концу. Это как

менструальный цикл: когда приходят месячные, это значит, что не было дано начало новой

жизни… раньше была надежда на рождение чего-то, а потом она уходит и остается только

кровавая баня. Когда я обращаюсь к этим вопросам, я ничего не могу ждать или просить от

вас. Я должна быть довольна тем, чего не получила».

Тон Алисы был совсем другим. Накануне этого перерыва она была очень тихой, хотя и

говорила мне о своей ревности. Ей бы хотелось иметь со мной такие же близкие отношения, какие я имею с родственниками и друзьями, но она чувствовала себя «только» анализандом, поскольку я был заинтересован в этом. Потом она вспомнила о подруге, которую видела

недавно во сне: она входила ко мне как раз в тот момент, когда Алиса уходила.

Представление о том, что ее подруга тоже приходит ко мне после нее, вызвала у Алисы

сильную ревность и чувство исключенности, но вместе с тем и чувство, что она может прийти

на сессию с таким же позитивным отношением, какое, как она предполагала, было у подруги, и воспользоваться преимуществами близких отношений, которые я ей предложил, принимая

ее четыре раза в неделю.

Том был в анализе уже несколько лет, когда, после очередных выходных, он сказал мне, что

поссорился, а позже помирился со своей партнершей. Он очень рассердился на нее и потом

осознал, что бессознательно сместил злость с меня на нее; он был раздражен этим в себе, но

ему удалось все уладить в отношениях со своей подругой.

Эстер только что начала свой анализ, и перспектива перерыва оказала на нее сильное

действие, вызвав на несколько дней ощущение усталости:

«Я все больше и больше устаю, но не знаю, почему: уже несколько раз такое происходило со

мной. Неожиданно я чувствую себя совершенно обессиленной». Сознательно, однако, она не

связывала это с неизбежной сепарацией. «Надеюсь, что на следующей неделе дела пойдут

лучше. Я сыта по горло всем этим. Пока что мне необходимо это отвратительное настроение, но потом мне нужно выпустить пар, однако даже этого я не могу сделать». На сессии перед

перерывом она оставалась взбешенной, только в самый разгар бури возникло воспоминание.

Эстер сказала мне, что она с детства любила подобные ситуации: когда что-то было не так, Page 73/142

вне зависимости от того, что это было, она начинала вопить до тех пор, пока не получала то, что хотела. Ребенком она плакала ночью, пока родители не брали ее в свою кровать.

«Сегодня я сердита на вас, потому что не получаю от вас пользы; это обоснованно, не так

ли?» – сказала она мне на прощанье.

Я мог бы продолжать описывать различное отношение моих анализандов к остановкам на

аналитическом пути, однако остановлюсь на этом. Мы можем отметить, насколько сильно

различаются реакции людей, имеющих каждый свой внутренний мир, отличный от другого.

Это показывает, как важно принимать во внимание индивидуальность каждой личности и

интерпретировать в соответствии со спецификой переноса, который рассматривается как

общая ситуация.

Перенос как общая ситуация

Вклад Мелани Кляйн существенно улучшил наше понимание природы переноса и процесса

переноса. Когда Фрейд впервые открыл перенос, он рассматривался как препятствие, став

позднее важнейшим психоаналитическим инструментом, который долгое время

использовался только при прямых эксплицитных упоминаниях об аналитике. В дальнейшем

пришло понимание того, что все, о чем говорит анализанд – не только ассоциации и

сновидения, касающиеся аналитика, но

все, что он описывает (к примеру, материал из его повседневной жизни или что-то, касающееся его окружения), – дает доступ к бессознательным тревогам, вызываемым

ситуацией переноса. В этом смысле Кляйн описывала перенос как общую ситуацию: «Мой

опыт показывает, что при разгадывании деталей переноса важно мыслить на основе общих

ситуаций, перенесенных из прошлого в настоящее, так же как эмоций, защит и объектных

отношений» (Klein, 1952, p. 437). Осмысление открытия Кляйн относительно ранних

объектных отношений и психического функционирования показывает, что перенос возникает

не только как смещение настоящих объектов прошлого на аналитика, но и как постоянный

обмен, основанный на игре проекций и интроекций внутренних объектов с личностью

аналитика. Все это делает перенос непрерывным потоком текущего двунаправленного опыта, который часто проявляется инфра-вербально, и нам удается уловить его через контрперенос

– чувства, вызываемые в психоаналитике переносом.

Мы часто можем видеть в психоаналитическом процессе, насколько значительно окончание

сессии, выходные или отпуск могут нарушить коммуникацию между анализандом и

аналитиком; эти передвижения и изменения являются важнейшими аспектами переноса.

Поэтому, если перенос и интерпретации рассматривать как связь в постоянном состоянии

смещения и развития, наши интерпретации должны быть их живыми отражениями. С этой

целью «ни одна интерпретация не должна рассматриваться как чистая интерпретация»; наши

интерпретации должны быть поняты в глубине и «резонировать» внутрь анализанда, говорит

Джозеф (Joseph, 1985, p. 447). Таким образом, аналитик должен строить свои интерпретации

с учетом побуждений анализанда в данный момент, его слов и фантазий и всей его ситуации

в целом, а также его нынешнего уровня.

В условиях этих колебаний как аналитику, так и анализанду трудно поддерживать

коммуникационные каналы в открытом состоянии. Их работа зависит от способности

анализанда к общению и его стиля, который значительно различается у разных людей, а

также зависит от того специфического момента аналитического процесса, в котором

находится анализанд, и, конечно, от стадии текущей сессии.

Когда анализанд приближается к депрессивной позиции, он в лучшем контакте с собой и

Page 74/142

другими, и способен вербально выражать то, что он чувствует по отношению к аналитику, которого воспринимает как целостную личность.

Следующий пример касается женщины, которая переживала интенсивную тревогу во время

перерывов на выходные. В свою очередь, эта тревога являлась реактивацией очень раннего

опыта сепарации, тем не менее, пациентка проявила способность выразить в словах свои

наиболее сильные чувства в переносе, принимая мои интерпретации и прорабатывая их:

«Каждый раз меня особенно ранит ваше отсутствие во время выходных или во время

отпуска: я боюсь быть чересчур демонстративной в проявлении моей привязанности или

злости… когда я нахожусь рядом с каким-нибудь человеком и смотрю на него, мне кажется, что он вот-вот исчезнет. Тогда я отступаю внутрь себя и больше никак не проявляю себя и

отказываюсь создавать связи. Я говорю себе, что нет ничего окончательного, и готовлюсь к

разрыву… если этого не происходит, я разрываю сама. Когда я была маленькая, мама

уходила на какое-то время, а когда она возвращалась, я не узнавала ее. С тех пор мать

оставалась мне чужой, и я говорила себе, что это я заставила ее уйти и что это целиком моя

вина. Каждый раз я переживаю одно и то же, когда

вы покидаете меня».

В этих случаях трансферентные переживания тревоги и психологической боли передавались

аналитику словесно, а интерпретации принимались и способствовали усилению инсайта.

Напротив, когда сепарационная тревога менее выносима, анализанд ищет прибежища в

примитивных защитах, таких, как отрицание, расщепление, проективная идентификация, что

часто приводит к прерыванию вербальной коммуникации с аналитиком и проявлению

наиболее регрессивных типов общения. Эти анализанды бессознательно стремятся

воздействовать на аналитика вместо того, чтобы общаться с ним вербально. В таких случаях, если мы представляем себе перенос как общую ситуацию, мы можем идентифицировать

латентные и рассеянные элементы, которые, по-видимому, удаляются из вербального

содержания переноса, и наши интерпретации собирают их воедино.

Приведу пример анализанда, который почти всегда испытывал значительные трудности в

переживании и словесном выражении своих эмоций, в частности, в том, чтобы видеть какую

бы то ни было связь между ним самим и его отношением ко мне. На сессии, последовавшей

за коротким отпуском, этот анализанд погрузился в глубокое молчание, оставаясь

неподвижным и замороженным, неспособным самостоятельно выйти из молчания. В конце

концов, несколько дней спустя, он почти неслышно произнес единственное предложение, укрывая себя пледом: «Здесь холодно». Для меня это прозвучало настолько конкретно и

реалистично, что я подумал, что, может быть, я не заметил, как отключилось отопление, и в

первый момент даже хотел проверить термометр, чтобы узнать, не понизилась ли

температура. Собираясь это сделать, я понял, что это была контрпереносная реакция и я

чуть было не отреагировал действием в ответ на действие, содержавшееся в словах моего

анализанда, который фактически косвенно обвинял меня в том, что я оставил его в холоде во

время моего отпуска.

Таким способом он сообщал мне (в большей мере действиями, чем словами), что он

чувствовал себя брошенным и одиноким, оставленным мной в состоянии, в котором он был

не способен связать физическое ощущение холода с ощущением сепарации. Мое

присутствие или отсутствие не воспринималось анализандом в контексте отношений со мной, как целостной личностью, но переживалось как частичное ощущение «холода» или «тепла».

На этой стадии анализа только интерпретации, выражавшие лишь его фрагментарное и

частичное восприятие разлуки со мной, были способны восстановить для него жизнь и

согреть наши отношения, для того чтобы восстановить вербальную и символическую

коммуникацию между нами.

Page 75/142

Моменты, особенно благоприятные для интерпретаций переноса

Приступ тревоги, связанной с перерывами в аналитических встречах, является для меня

наиболее благоприятным моментом для интерпретации – в данный момент и в дальнейшем –

ключевых аспектов переноса, которые проявляются в таких случаях в особенно

демонстративной форме. Повторные сепарации в анализе способствуют проявлению

широкого круга аффектов, тревог, защит и сопротивлений, которые вызываются

переживанием сепарации и потери объекта. Позволительно задаться вопросом, почему эти

моменты так богаты психическими феноменами.

Ответы на эти вопросы можно найти и у Фрейда, и у Кляйн. Как известно, согласно второй

теории тревоги Фрейда (Freud, 1926d), страх сепарации и потери объекта создает основной

источник приступов тревоги, и любые переживания либидинозного уровня и перерывы в

терапевтических встречах могут равным образом вызывать такие страхи. Мелани Кляйн не

считала, что сепарация играет специфическую роль в возникновении тревоги, но она

распространила ее происхождение на все внутренние и внешние источники. Находится ли

Эго под угрозой чрезмерной стимуляции, с которой оно не может справиться, как думает

Фрейд, или ему угрожает аннигиляция, как прямое следствие инстинкта смерти, как полагает

Кляйн (ее концепция не сильно отличается от концепции Фрейда), оно защищает себя

посредством тревоги и возведения защит против внешней и внутренней опасности. Это

объясняет, почему повторяющиеся переживания сепарации и утраты объекта во время

перерывов в аналитических встречах является таким богатым источником феноменов

переноса.

Таким образом, подчеркивая значение реакций на перерывы, я не утверждаю, что они

представляют перенос в целом, но они, в частности, вызывают особенно сильные

трансферентные переживания у анализанда, которые в результате могут быть

непосредственно ассоциированы с переносом.

Для того, чтобы интерпретировать эти феномены переноса, необходимо распознать, что

чувствует анализанд в настоящий момент, принимая во внимание ряд фактов, в частности, специфические моменты в лечении, а также на сессии, его настроение и состояние

отношений с аналитиком. Анализанд по-разному реагирует в зависимости от того, печален он

или весел, рассержен или взволнован. Следует принимать во внимание топографические, динамические и экономические аспекты переживания сепарации. Каждый раз мы должны

спрашивать себя, близка или далека от сознания переживаемая тревога, и если далека – то

подавлена ли она или отрицается (топографическая точка зрения). Каково количество

вовлеченной тревоги (экономическая точка зрения)? Каков инстинктивный уровень и характер

преобладающего конфликта «здесь и сейчас»? Переживается ли тревога на оральном, уретральном или анальном уровне, на фаллическом или генитальном (динамическая точка

зрения)? В соответствии со степенью безотлагательности, которую диктует тревога, психоаналитик может указать в текущий момент на связь между переносом и появлением

отдельных видов аффекта, либидинальных или агрессивных импульсов, специфических

защит, представленных в ассоциациях, снах, случаях отыгрывания вовне или специфических

психических или соматических симптомах, появляющихся в этот момент. Аналитик также

может обратить внимание на то, что продуцирует анализанд, чтобы избежать психической

боли или тревоги, сопротивления и враждебных реакций, которые, как мы увидим позже, могут принимать крайние формы, вплоть до негативных терапевтических реакций. Заметьте, что бесчисленные бессознательные уловки, демонстрируемые нами и используемые

анализандом для того, чтобы оставаться вместе с объектом и избежать переживания

сепарации, являются не просто выражением регрессии, но и оригинальными выдумками Эго, Page 76/142

которые именно так и должны быть интерпретированы (Ellonen-Jequier, 1986).

Для нас так же важно установить связи между переносом и прошлым анализанда, чтобы дать

ему ощутить непрерывность и позволить отвязаться от компульсивного повторения, которое

отягощает настоящее грузом прошлого. Когда и как мы обычно интерпретируем отношения

между прошлым и настоящим, чтобы реконструировать их? Это другая деликатная задача, к

которой мы должны вернуться в связи с инфантильной психической травмой, поскольку если

аналитик нарушает непрерывность сессии, связывая настоящее и прошлое, он обязан

предложить объяснение лишь для того, чтобы пробудить осознание. Иногда лучше

подождать, когда анализанд будет в контакте с самим собой и с ситуацией, прежде чем

создавать такие связи в интерпретациях.

К рассмотренным выше базовым требованиям к интерпретациям, предназначенным для

реалистичного отражения переноса – учету топографических, экономических и динамических

факторов и факторов, касающихся взаимоотношений прошлого и настоящего, – добавим еще

одно: мы сможем давать более точные интерпретации, если будем принимать во внимание

основные психоаналитические теории объектных отношений, подчеркивающие значение

тревоги сепарации и потери объекта в психическом развитии.

Как мы видели в предыдущих главах, психоаналитические исследования последних

десятилетий придают особое значение превратностям тревоги сепарации и потери объекта в

нормальном психическом развитии и в психопатологии, и эти работы находят клинические

отражения в анализе переноса. Современный аналитик – безотносительно к тому, отдает ли

он предпочтение концепции сепарации-индивидуации, проективной идентификации или

какой-либо другой базисной психоаналитической модели, которые упоминались выше, –

имеет все основания определять значимость тревоги сепарации и потери объекта в

психоаналитическом процессе и интерпретировать ее в переносе, чтобы анализанд мог ее

проработать.

Роль проективной идентификации

Если принимать во внимание открытие Мелани Кляйн ранних объектных отношений и

психического функционирования, а также последующих результатов развития концепции

проективной идентификации, феномен сепарации и потери объекта может быть представлен

и проинтерпретирован как проявляющийся в непрестанном обмене проекциями и

интроекциями в переносе. Обмен между анализандом и психоаналитиком является, на самом

деле, живым переплетением в процессе постоянного движения и трансформации и включает

контрперенос (то есть чувства, вызываемые в аналитике), который является важнейшим

инструментом в психоаналитической работе.

Фрейд первым описал реакции Эго на потерю объекта (идентификация с утраченным

объектом, расщепление Эго и отрицание реальности; Freud, 1917e [1915], 1927e) и затем

сепарацию (продукции тревоги и защит, Freud, 1926d). Последующий вклад Кляйн, основанный на проработке ее собственных тяжелых утрат и изучении

маниакально-депрессивных состояний, пролил свет на природу тревоги и интрапсихических

конфликтов, содержащихся в переживаниях при сепарации, утрате объекта, нормальной и

осложненной скорби и печали, связанной с развитием, и сделал возможным применение ее

взглядов на анализ переноса в психоаналитическом процессе.

Некоторые из идей Кляйн имели решающее значение, например, концепция объектных

отношений. Отправной точкой последней была концепция отношений к свойствам объекта в

«Печали и меланхолии» (Freud, 1917е [1915]). Важнейшими являются ее концепция

Page 77/142

расщепления Эго и проективной идентификации в параноидно-шизоидной позиции, идеи

отщепления аффектов и разрешения амбивалентности во время интеграции любви и

ненависти в депрессивной позиции и исследование роли зависти в психической жизни.

На основе приведенных заключений мы можем понять, к примеру, не только то, как

происходит расщепление Эго во имя отрицания реальности утраты, как это показал Фрейд, но и то, как переживание утраты может быть отщеплено и спроецировано и/или

интроецировано в рамки продолжающегося обмена в переносе-контрпереносе.

В этих случаях отщепленные части Эго могут быть депонированы во внешние объекты

(отыгрывание вовне) или в части тела субъекта, принимаемые за объекты, что может

вызывать соматические заболевания или приводить к несчастным случаям (Quino-doz, 1984).

Отщепленные части могут быть спроецированы на аналитика, который воспринимает их в

контрпереносе, иногда настолько интенсивном, что он поддается этим проекциям

(проективная контридентификация; Grmberg, 1964). Концепция анализа как общей ситуации

впоследствии даст возможность идентифицировать эти рассеянные части, так что они могут

быть стянуты воедино в наших интерпретациях в целях лучшей интеграции Эго и объектных

отношений.

Когда тревога чрезмерна и в недостаточной мере контейнируется анализандом, она может

быть столь массивно спроецирована, что анализанд более не переживает сепарацию: тогда

вербальная коммуникация временно прерывается непомерным применением проективной

идентификации. Впоследствии следует «вернуть анализанда назад в сессию» (Resnik, 1967), чтобы восстановить вербальную коммуникацию, и только затем интерпретировать

сепарацию. Приведу пример.

Клинический пример: восстановление «красной нити», оборванной сепарационной тревогой

Сейчас я хочу представить клинический пример, чтобы показать, как творческий процесс

проработки был внезапно бессознательно разрушен сепарацией и как я смог

проинтерпретировать это анализанду таким образом, что вербальная коммуникация была

восстановлена и мы смогли связать «красную нить», которая временно была оборвана.

Анализанд обычно осознавал свои беспокойства и мог прямо и тонко воспринимать свои

переносные чувства. Тем не менее, в начале одной недели, предшествовавшей заранее

организованному перерыву в связи с моим отпуском, он неожиданно пережил такую

интенсивную тревогу, что вскоре после начала сессии ему захотелось немедленно уйти. Он

совершенно утратил понимание смысла аналитической работы, сказав, что чувствует себя

сбитым с толку, растерянным и разваленным на куски, неспособным сосредоточиться, но не

знает, почему. Однако он начал снова ассоциировать во время сессии, упоминая разных

людей, которых он встречал и с которыми разговаривал как раз перед уходом: там был

«один, который цепляется за жизнь, даже думая о суициде», другой, «у которого был такой

отвратительный запах, что его надо было бы вышвырнуть вон», третий, «который просто не

может держать себя и распадается на куски», и, наконец, тот, который «чувствовал себя, как

потерявший свою форму, бесхребетный». В соответствии с контекстом сессии и

ассоциациями анализанда я думал, что он, возможно, реагировал на предстоящий перерыв в

связи с отпуском и что это нагруженное тревогой переживание переноса вызывает регрессию, которая взяла верх над более интегрированным развивающимся процессом проработки.

Поскольку тревога, связанная с перерывом, становилась все сильнее, мой анализанд

обратился к механизму проективной идентификации: в результате он стал безучастным на

сессии, неспособным выражать то, что он переживает в отношениях со мной, и это лишало

Page 78/142

его чувства собственной идентичности. Эти переживания в переносе были расщеплены на

множество частей, рассеяны вне сессии и спроецированы на людей, которых он встретил, чьи

слова, упомянутые в ассоциациях, являлись выражениями фрагментов трансферентных

отношений, существовавших между анализандом и мной. Как мог я вернуть моего

анализанда обратно в сессию – так, чтобы он вновь смог обрести переживания переноса, то

есть свое Эго?

В этом случае одной интерпретации было достаточно, чтобы вернуть анализанда к текущей

ситуации в переносе: я указал ему на то, что после такого активного «присутствия» на сессии, которое он демонстрировал в последние дни, мне показалось, что он вдруг стал

«отсутствующим» и что он, таким образом, покинул самого себя. Однако я чувствовал, что на

самом деле слышу, как

он обсуждает со мной слова окружающих его людей; но какая веская причина заставила его

уйти в себя и не говорить мне о том, что с ним происходит? Он сделал над собой усилие и

сказал, что когда он шел сегодня утром на сессию, он подумал, что никого не застанет, и это

напомнило ему на мгновение о моем предстоящем отпуске, о чем он вскоре забыл. Затем он

сказал, что сейчас чувствует себя очень одиноко и что его совершенно не устраивает мое

отсутствие в это время. Суицидальные мысли приходили ему в голову, так же как и мысли, относящиеся ко мне, которые были столь агрессивны, что я бы, в конечном счете, вышвырнул

его прочь, как мерзкого типа, узнав о них. Он добавил, что если бы смог сказать мне это, возможно, он восстановил бы свою форму. В нескольких словах, тщательно проработав

трансферентные переживания, связанные с моим предстоящим отсутствием, он восстановил

нить аналитической работы в той точке, в которой она была прервана в конце предыдущей

сессии.

Сразу после этой первой интерпретации, которая акцентировала механизм расщепления и

проекции на внешние объекты содержания трансференетных отношений, у меня возникло

чувство, что мой анализанд вернулся и действительно присутствует в процессе своих

переживаний, связанных со мной. Вторая интерпретация содержания тревоги стала

излишней, так как мой анализанд сам осознал связь между тревогой по поводу моего

предстоящего отсутствия и механизмом проективной идентификации. Безотлагательной в

данном случае была необходимость интерпретации механизма защиты для того, чтобы дать

обратный ход проективной идентификации, предшествующей любой интерпретации

содержания тревоги. Когда пациент вернулся на свою прежнюю позицию в сессии и стал

способен проработать содержание, которое вызывало наиболее интенсивную тревогу, он

смог вернуться на более высокий уровень интеграции, достигнутый до разрыва, и

восстановил нить проработки и коммуникации.

Этот пример так же иллюстрирует, что если сепарационная тревога не является избыточной, она может быть контейнирована и проработана анализандом. Однако, если тревога чересчур

интенсивна, могут применяться различные защитные механизмы, помогающие избежать

психической боли. Использование механизма проективной идентификации этим анализандом

убедительно иллюстрирует, что утрата Эго часто связана с утратой объекта. Поэтому

жизненно важно, чтобы интерпретация в первую очередь была направлена на помощь

анализанду в восстановлении Эго и его утраченных аспектов для того, чтобы реставрировать

чувство идентичности (Grinberg, 1964) и вновь овладеть своими реальными чувствами, относящимися к сепарации; это условие, необходимое для воссоединения временно

нарушенной красной нити процесса проработки.

Глубокое знание психологических механизмов не только полезно для развития способности к

интерпретации на соответствующем уровне в нужное время, но так же очень важно для того, чтобы определить, когда интерпретация не эффективна, и применить ее тогда, когда она

может достичь цели. В приведенном примере, благодаря интерпретации, удалось повернуть

вспять проективную идентификацию, но так бывает не всегда.

Page 79/142

В тех случаях, особенно в начале анализа, когда проективная идентификация используется

как средство защиты от массивной сепарационной тревоги (Meltzer, 1967), тревога потери

себя может быть так тесно и почти на бредовом уровне связана с объектом (или объектами), что никакая интерпретация не может быть эффективной до тех пор, пока механизм

проективной идентификации не инвертирован. В результате, согласно Этчегоен (Etchegoyen, 1986), неопытный новичок в анализе может поддаться искушению интерпретировать на

слишком оптимистичном уровне. Если вы скажете анализанду, который интенсивно

использует проективную идентификацию, что ему не хватает аналитика во время выходных, вряд ли он сможет понять вас, так как этот тип интерпретации предполагает, что анализанд

может отличить субъект от объекта. Как может анализанд, который специально

предпринимает какие-то действия, чтобы убедиться, что он не ощущает отсутствия

аналитика, на самом деле испытывать потребность в аналитике?

Все, что я описал выше, происходит на разных уровнях и ступенях развития как длительного

курса анализа, так и микрокосмоса сессии. Обратимся теперь к последнему.

Микрокосмос сессии

Многие современные аналитики, особенно последователи Кляйн, делают ударение на

детальном рассмотрении колебаний переноса на протяжении сессии для того, чтобы

следовать аффективным движениям анализанда и поддерживать насколько возможно

близкий контакт с его психическим функционированием. Для этого недостаточно наших

правильных интерпретаций и согласованности с ассоциациями анализанда; особенно важно

для нас закрывать глаза на то, что анализанд постоянно бессознательно использует нас.

Анализируя текущие реакции «здесь и сейчас», во время сессии, и принимая во внимание

ответ анализанда на интерпретации, мы можем получить лучший доступ к ранним аффектам

и объектным отношениям.

С этой точки зрения мне представляется особенно важным распознавать и интерпретировать

во время сессии все защиты, направленные против дифференциации, так что они могут быть

проработаны и анализанд может противостоять сепарации. В постоянных колебаниях

переноса и контрпереноса мы можем показать анализанду, как он использует нас, прибегая, в

частности, к проективной идентификации, например, чтобы избежать восприятия

дифференциации Эго и объекта и отрицать сепарацию. В те моменты, когда анализанду

удается это сделать, мы можем обратить внимание на изменение его способа общения с

нами, к примеру, когда улучшение коммуникации вызывает болезненные чувства

одиночества, но вместе с тем приводит к новому открытию чувства идентичности и более

дифференцированных отношений. Если детальная проработка дифференциации не

проведена в рамках сессии здесь и сейчас, можно ожидать, что сепарация будет трудной или

даже катастрофичной.

Эскелиненде Фолч (Eskelinende Folch,1983) показал, как трудоемкая аналитическая работа во

время сессий увенчалась успешным изменением основных бессознательных тенденций

пациентки, склонной отщеплять чувства утраты и одиночества и проецировать их на

аналитика, вовлекая его в тайный сговор. Детальный анализ этого феномена во время сессии

способствовал росту толерантности к сепарации и возобновлению коммуникации между

двумя людьми, теперь воспринимаемыми как отдельные личности, на уровне «я» и «ты».

Местоимение «мы», сначала применявшееся в анализе этой пациенткой с целью отрицания

отдельности от аналитика, в конечном счете превратилось в «мы», выражающее идею

сотрудничества.

Page 80/142

Некоторые аналитики подчеркивают важность распознавания эффектов начала или

окончания сессии в самом содержании сессии, а так же в переносе и контрпереносе (Wender et al., 1966). Согласно этим авторам, каждая сессия имеет стадию «предначала» и

«постфинальную» стадию. На первой, «предначальной» стадии, анализанд выражает

бессознательные фантазии, которые будут доминировать на сессии, в постфинальной стадии

проявляются другие фантазии, остававшиеся латентными на протяжении сессии, но

появившиеся после того, как аналитик сказал, что время истекло. Этчегоен (Etchegoyen, 1986) считает более полезным и эффективным для аналитика больше концентрировать внимание

на моментах контакта и сепарации в начале и в конце аналитического часа, чем на реакциях

на выходные или на отпуск, поскольку последний слишком эмоционально заряжен для

анализанда, чтобы он мог полностью его принять и проработать с помощью релевантныъх

интерпретаций.

Длительный период: концепция аналитического процесса

В добавление к тому, что происходит непосредственно в сессии, в наших интерпретациях мы

должны принимать во внимание эволюцию тревоги сепарации и утраты объекта в

длительной перспективе, на протяжении психоаналитического процесса в целом. Как мы

видели, с этой позиции психоаналитический процесс как целое может рассматриваться на

основе трансформаций и проработки этого типа тревоги. Теперь я должен представить

некоторые другие гипотезы, которые я считаю полезными для понимания предполагаемого

развития тревоги сепарации и утраты объекта в переносе, с целью их распознавания и

интерпретации.

Этчегоен (Etchegoyen, 1986) обращает внимание аналитика на необходимость понимания

того, насколько он сам заключен в оковы трансферентной зависимости: по его мнению, сепарация анализанда также вызывает у аналитика тревогу (если он не отрицает или не

смещает ее); нам необходимо принимать во внимание, насколько сессия, пропущенная

анализандом, может, в зависимости от обстоятельств, нарушать наш рабочий день. В этой

работе по технике Этчегоен приводит концепцию Мельтцера о психоаналитическом процессе

в широком контексте, а также идеи Мельтцера и Бика относительно адгезивной

идентификации и соразмерности. По мнению Этчегоена, проработка этого типа тревоги

оказывает основное влияние на психоаналитический процесс, поскольку это важнейший

компонент надлежащего функционирования переноса, который должен интерпретироваться

соответствующим образом. По его мнению, аналитик имеет двойную задачу – контейнировать

и интерпретировать сепарационную тревогу, которая проявляется от сессии к сессии, от

недели к неделе, во время отпусков и при приближении окончания анализа. Контейнирующая

функция аналитика, которую он считает решающей, ощущается через действия удерживания

(холдинга) аналитика, в значении Винникотта, и в то же время – на уровне

контейнер-контейнирующих отношений Биона. Этчегоен также обращает внимание на то, что

этот тип тревоги вызывает мощные сопротивления и контрсопротивления на всем

протяжении лечения и что анализанд стремится минимизировать или не признавать

сепарационную тревогу и превращать в банальность или отвергать интерпретации этих

аспектов переноса.

В исследовании сепарации и утраты объекта у детей Манзано (Manzano, 1989) выдвинул

гипотезу, полезную для интерпретации феномена переноса в анализе детей и взрослых: он

постулировал существование «двойного переноса», отражающего отрицание и расщепление

Эго, являющимися специфическими защитами при утрате объекта в отношениях с

аналитиком. Он считает, что отрицание и расщепление проявляются в смешивании разных

Page 81/142

пропорций раннего «нарциссического» переноса – включающего развитие нарциссических

защит, выражающих превратности сепарации и утраты объекта, – и так называемого

«невротического» переноса. Манзано также подчеркивает существенную роль маниакальной

защиты в этом типе переноса. Он считает, что аналитические отношения немедленно

вызывают у детей отношения с аналитиком как с идеализированным объектом, чье

присутствие генерирует первую сепарационную тревогу: поэтому первая защита будет

заключаться в интроекции идеализированного объекта и идентификации с ним (проективная

идентификация с внутренним объектом), таким образом формируется маниакальная

защитная система. Эта ранняя маниакальная защита – более ранняя, чем в концепции Кляйн,

– специфически «кристаллизует» утрату идеализированного объекта, создавая, по

преимуществу, «антигоревание». Постепенное разоружение «крепости маниакальной

защиты» в ходе аналитического процесса позволяет укрепиться тенденциям Эго к интеграции

и способствует смягчению расщепления и «возвращению отрицаемого»; это приводит в

действие процессы горевания, оплакивания и проработки, в соответствии с которыми

происходит интеграция двух аспектов переноса.

Мне бы не хотелось обращать внимание на один момент, который кажется существенным и

должен присутствовать в наших интерпретациях на всем протяжении аналитического

процесса. Я уверен, что при интерпретации сепарационной тревоги нельзя застревать на

диадическом уровне отношений, в которые вовлечены лишь два субъекта и третий исключен,

– в отличие от триангулярных или эдипальных отношений, в которые включен третий субъект.

Это противопоставление диадического и триангулярного уровней эксплицитно постулировано

Винникоттом и особенно Балинтом, и возникает впечатление, что преимущественно

нарциссический перенос подразумевает в основном отношения двух субъектов и должен

интерпретироваться в этом контексте, а аналитик, как третья сторона, привлекается только

при достижении эдипального уровня. На мой взгляд, для аналитика очень важна

интерпретация сепарационной тревоги, чтобы всегда закреплять положение, в которое он

включен как третья сторона. Это позволит ему, к примеру, интерпретировать неудачу в

признании третьей стороны как результат активного и агрессивного отрицания, а не просто

незнания. Конечно, триангулярные отношения не предполагают интерпретацию

исключительно в терминах генитального или эдипального уровня: существуют различные

уровни триадных отношений, которые изменяются в соответствии с либидинальным уровнем, и многие аналитики в настоящее время подчеркивают важность ранней триангуляции.

В этой главе я не уделял внимание перечню многообразных реакций анализанда на тревогу

сепарации и утраты объекта, или перечислению бесконечного множества возможных путей их

интерпретации. Основной целью было предложить ряд ориентиров для обнаружения этого

типа тревоги и ведения психоаналитического процесса, признавая, что каждый анализанд в

действительности является вселенной. Поэтому сами по себе теории не дают объяснения

тому, что сам анализанд переживает от одной сессии к другой, от года к году, и для нас важно

обращать внимание на его чувства в переносе, а также на наши собственные чувства – наш

контрперенос, – если наши интерпретации не являются обобщениями, но живым отражением

неповторимой личности анализанда.

Многие из упомянутых мной ориентиров имеют место в каждом психоаналитическом лечении

и обеспечивают нам понимание динамики переноса, развивающегося от преимущественно

нарциссического состояния зависимости к большей автономии и более

дифференцированному восприятию Эго и объекта, давая возможность проработки

эдипальной ситуации и преодоления окончательной сепарации от аналитика. Я

сформулировал эти различные ориентиры на основе моих собственных отношений, понимая, что другие аналитики, в свою очередь, могут концептуализировать их в иной терминологии. Я

надеюсь, что мне все же удалось показать, что проработка этого типа тревоги полностью

относится к анализируемой сфере, поскольку включенные в нее фантазии объектных

отношений относятся не только к отношениям между Эго и внешней реальностью, но и к

Page 82/142

отношениям между внешней реальностью и психической реальностью, которые составляют

неразрывное единство.

Утрата реального объекта и проработка скорби в переносе

Я должен завершить эту главу обсуждением вопроса о том, какое значение имеет

психоаналитический процесс в проработке скорби – особенно у лиц, страдающих от

сознательных и бессознательных последствий реальной утраты любимых. Последствия

смерти любимых для психической жизни часто побуждают людей обращаться к аналитику и

являются показанием для лечения. Многие аналитики изучали процесс психоанализа людей, которые перенесли реальную утрату такого рода до прихода в анализ или во время анализа.

Коротко резюмируя, любая утрата реального объекта приводит к инициации проработки горя, которая может быть нормальной или патологической, в зависимости от индивида. Как

говорилось ранее, Фрейд считал, что нормальная проработка скорби должна иметь

отношение к реальности утраты и совершаться «под влиянием тестирования реальности; последняя функция категорически требует от человека, понесшего утрату, чтобы он

отделился от объекта после того, как он больше не существует» (Freud, 1926d: 172). В случае

патологической скорби Фрейд описывает ее патологические последствия, выражающиеся в

меланхолии (или депрессии, как мы бы теперь сказали): интроекция утраченного объекта, идентификация с ним на амбивалентной основе (Freud, 1917е [1915]), расщепление Эго с

отрицанием реальности утраты с помощью механизма, сходного с тем, который действует

при фетишизме (Freud, 1927). Многие психоаналитические работы с тех пор были посвящены

последствиям реальной утраты, которые могут сопровождаться депрессивным или

маниакальным состоянием. Это могут быть превышающая норму печаль или отрицание

печали, вина и амбивалентность (сознательная идеализация утраченного человека и

бессознательная ненависть к нему, обращенная против Эго в форме самонаказания), отрицание смерти и идентификация с утраченным объектом. Исчерпывающий критический

обзор психоаналитической литературы в отношении взрослых можно найти в работе Хейнал

«Депрессия и креативность» (Haynal, 1985) и – в отношении детей – в работе Манзано

«Сепарация и утрата объекта у детей, введение» (Manzano, 1989). Как многие другие авторы, Манзано считает, что нормальный процесс горевания не происходит в детстве и раннем

подростковом периоде, вследствие защитного отрицания смерти и поддержания

привязанности. Во время подросткового периода проблемы брошенности переживаются

очень остро, важную роль в суицидальных попытках у подростков играет трудность

переживания утраты как во внешнем, так и во внутреннем мире (Ladame, 1987).

В аналитической ситуации отношения с внутренними и внешними объектами

воспроизводятся в переносе и переживаются заново в постоянном обмене проекциями и

интроекциями между анализандом и аналитиком. Кроме того, реальная сепарация, постоянно

перемежающая аналитические встречи, повторно реактивирует фантазии утраты объекта и

процесс горевания, который может быть проинтерпретирован во всех его аспектах и

постепенно проработан. Таким образом, скорбь в отношении реальных утрат, перенесенных

анализандом, может переживаться параллельно в переносе с аналитиком и затем прийти к

разрешению, как мы увидим далее, при завершении анализа.

Как было показано Мелани Кляйн, реакции скорби на утрату реального человека аналогичны

реакциям на ранние утраты, которые переносит младенец и затем ребенок в ходе своего

развития. Различные стадии раннего развития могут представлять последовательность

повторных утрат и разлук, которые реактивируют депрессивную позицию. В состоянии

тревоги младенец или ребенок чувствует, что он не только потерял мать во внешнем мире, но

Page 83/142

и его внутренний объект был разрушен. В этой связи Кляйн считает, что депрессивные

тревоги составляют часть нормального развития, что они являются неизбежным следствием

процесса интеграции и вновь пробуждаются при всех последующих ситуациях утраты. В

случае реальной утраты, например, психическая боль и тревога приводят к регрессии и

использованию примитивных защитных механизмов; в этом смысле для совладания с

реальным горем используются те же защиты, что и при противостоянии горестям, сопутствующим развитию.

Это означает, что существуют различия между кляйнианскими и классическими концепциями, как показывает Сигал: в классических концепциях Фрейда и Абрахама меланхолия включает

амбивалентные отношения к внутреннему объекту и регрессию к оральной стадии, хотя

нормальный процесс горевания имеет отношение только к утрате внешнего объекта. В

концепции Кляйн амбивалентность в отношении внутреннего объекта в соединении с

депрессивной тревогой составляет нормальную стадию развития и реактивируется в

нормальном процессе горевания.

Классические последователи Фрейда часто отстаивают мнение о том, что когда пациент в

действительности переживает скорбь, это обычно непродуктивный период в его анализе; кляйнианские аналитики, напротив, считают, что анализ ситуации горевания и определение

ее ранних корней часто значительно помогает пациенту в проработке горя и выходе из этого

состояния обогащенным новым опытом (Segal, 1967, p. 179).

8. Психическая боль и негативный перенос

«Ты, вероятно, позволил приручить себя, если плачешь…» Антуан де Сент-Экзюпери.

«Маленький Принц»

Ненависть к любимому объекту в переносе

«Я пришел сюда не для того, чтобы вы заставляли меня страдать, а чтобы вы избавили меня

от моих страданий», – протестовал мой пациент в ответ на интерпретацию сепарационной

тревоги в переносе, которая попала в точку. Больше он не мог отрицать свои страдания, а

смог обуздать и выразить их мне.

Эксплицитное и имплицитное содержание слов этого анализанда эффектно иллюстрирует, какой трудной задачей является осознание болезненности трансферентной связи; эти

болезненные переживания являются причиной враждебности в отношении аналитика, которая вспыхивает снова и снова, усиливая негативный перенос. Понятно и то, что

анализанд сопротивляется осознанию сепарационной тревоги, и то, что аналитик не

решается интерпретировать ее или даже сопротивляется этому.

Здесь мы затрагиваем центральный момент психоаналитического процесса: выход из

нарциссизма и распознавание объекта. Все аналитики со времен Фрейда согласны с тем, что

субъект замечает, что объект существует в момент его отсутствия. Это открытие является

фрустрирующим, поскольку субъект осознает, что он сам не является этим объектом и что

(желаемое) присутствие объекта не зависит от его воли; тем не менее, это открытие в то же

Page 84/142

время является структурирующим, поскольку анализанд сознает свою идентичность как

субъекта как раз тогда, когда он сталкивается с границами объекта.

Болезненные переживания отсутствия и его позитивные противоположности составляют

основной компонент психического развития, которое было осмыслено в разнообразных

понятиях разными авторами. У Фрейда «желание» возникает в отсутствии удовлетворяющего

объекта посредством галлюцинаторного удовлетворения: полнота этого первичного опыта

постепенно позволяет Эго отличить галлюцинацию от реального восприятия и фантазию – от

реальности (Freud, 1895, p. 326; 1900а). В «Отрицании» Фрейд (1925h) вновь обращает

внимание на важность раннего удовлетворения в поиске объектов: он считает, что условием

установления способности тестировать реальность является обнаружение утраченного

объекта, который в прошлом приносил реальное удовлетворение (р. 237). Переживание

отсутствия значимых объектов является важным в образовании символов и вербальной

коммуникации: слова занимают место отсутствующего объекта, как указывает Жибо (Gibeault, 1989). Переживание отсутствия обсуждалось с различных точек зрения. У Биона (Bion, 1963) переживание отсутствующей груди и развитие толерантности к фрустрации ведет к

способности обдумывать собственные мысли. Грин (Green, 1975) считает, что отсутствие –

это половина пути между молчанием и вторжением и носитель «потенциального

присутствия». Наконец, у Лапланша (Laplanche, 1987) «пустое пространство», проистекающее

из загадочного образа объекта, является двигателем психоаналитического лечения.

Описание Мелани Кляйн конфликта амбивалентности и его разрешения, несомненно, явилось решающим вкладом в технику интерпретаций переноса. В описании динамики

конфликта амбивалентности в процессе горевания и его соотношения с тревогой Кляйн идет

дальше, чем Фрейд и Абрахам: она обеспечивает нам основание для интерпретации

негативных и позитивных частичных аспектов переноса, делая возможной интеграцию

аффектов любви и ненависти, переживаемых в отношении аналитика, воспринимаемого как

целостный объект.

Я уже обсуждал детали концепции Кляйн и напомню только, что, согласно ее взглядам, переживание утраты реактивирует садистические желания во время сепарации и усиливает

конфликт амбивалентности, поскольку ненависть обостряется и проецируется на утраченного

любимого человека, представленного в переносе аналитиком. Когда психическая боль и

тревога при сепарации чрезмерны, интенсивность страданий вызывает регрессию и возврат к

примитивным защитным механизмам, характерным для параноидно-шизоидной позиции; тогда ненависть сильнее любви. С целью защиты объект расщеплен на идеализированный и

преследующий объект, и опасность уничтожения Эго, посредством проекции и отклонения

инстинкта смерти, воспринимается как исходящая от плохого частичного объекта, расположенного снаружи, в то время как идеализированный частичный объект

интроецируется для того, чтобы не подпускать преследователей.

Напротив, при преобладании хороших переживаний проекции отклоняются, преследование

ослабевает, и расщепление между идеальным и преследующим объектом также

уменьшается. Тогда субъект приближается к депрессивной позиции – то есть интеграции

объекта и Эго, и так же, как синтез любви и ненависти в амбивалентности, теперь объект

воспринимается как целостное существо. Тем не менее, Кляйн считает, что депрессивная

позиция никогда не приобретается раз и навсегда и постоянно происходят колебания между

персекуторной тревогой, когда ненависть сильнее, и депрессивной тревогой, когда

преобладает любовь (Segal, 1979, p. 80).

Возвращаясь к идеям Фрейда о происхождении любви и ненависти и принимая во внимание

вклад постфрейдистов (Delaite et al., 1990), мы обнаружим, что базовое расщепление, описанное Кляйн, согласуется с описанием самого Фрейда (Freud, 1915с). Он считает, что

объекты, которые вызывают неудовольствие, порождают ненависть. В то время как хорошее

принимается в Эго («очищенное “эго-удовольствие”», р. 136), то, что является ненавистью, Page 85/142

изгоняется. Это, по мнению Фрейда, объясняет, почему «ненависть, как отношение к

объектам, старше, чем любовь. Это происходит от изначального отречения нарциссического

Эго от внешнего мира с его льющимися через край стимулами» (р. 139). «Пока не

установлена генитальная организация, любовь противопоставляется ненависти» (р. 139).

Фрейд использует термин амбивалентности любви и ненависти в двух разных значениях на

протяжении всей своей деятельности и, как отметила Д. Кинодо, нигде не объясняет эту

разницу. Согласно Д. Кинодо, вклад Кляйн позволил нам разграничить два различных

значения понятия амбивалентности.

На мой взгляд, важно различать два вида амбивалентности аффектов: прегенитальную

амбивалентность, в которой любовь и ненависть не могут соединиться, поскольку они слиты

друг с другом, и генитальную амбивалентность, в которой любовь и ненависть соединяются, потому что они отделены друг от друга, и таким образом становится возможной любовь

целостного Эго к целостному объекту (Р. Qumodoz, 1987, p. 1591).

Испытание контрпереноса

Реактивация психической боли, депрессии и конфликта амбивалентности, включающая

сознательные и бессознательные выражения ненависти по отношению к аналитику, который

представляет любимый и ненавидимый объект в переносе, создает ситуацию серьезного

испытания контрпереноса аналитика.

Враждебность, сопровождающая тревогу смерти, спроецированная на аналитика или

обращенная против самого анализанда в форме агрессии на себя или самодеструктивности, требует от аналитика основательной способности принимать и удерживать негативные

аспекты, чтобы он мог интерпретировать их и связать с позитивными аспектами, которые

всегда существуют. В то время как преобладание враждебных чувств анализанда к аналитику

описано как «негативный перенос», важно не забывать позитивную противоположную часть –

любовь, заключенную в ненависти, и желание, которое скрыто за завистью.

Позволит или не позволит аналитик развиться негативному переносу, зависит частично от его

теоретических предпочтений и частично – от его сопротивлений в контрпереносе. В

соответствии с его концепцией объектных отношений он может интерпретировать негативный

перенос в терминах сопротивления рабочему альянсу, как мы видели (Greenson, 1967). В

случае кляйнианской ориентации он будет допускать, что тревога вызовет проекцию на

аналитика фантазий о ненавидимом плохом объекте и об идеализированном объекте. В этом

случае способность аналитика принимать и интерпретировать эти проекции и соединять

чувства ненависти с идеализацией объекта позволяет постепенно преодолевать

расщепление между Эго и объектами, поддерживая тем самым синтез любви и ненависти в

амбивалентности по отношению к одному и тому же объекту, воспринимаемому как целое, и

согласуясь с амбивалентностью генитального уровня.

Несомненно, что наиболее серьезным препятствием к интерпретации конфликтов любви и

ненависти, связанных с сепарационной тревогой, является наше собственное

контрпереносное сопротивление тому, чтобы принимать враждебные проекции анализанда и

его деструктивность по отношению к аналитику, которого анализанд считает ответственным и

виновным в пробуждении психической боли. Именно способность аналитика принимать

проекции в переносе позволит ему отличить агрессию от деструктивности и связать их с

позитивными чувствами, чтобы восстановить связь между любовью и ненавистью.

Гринберг (Grinberg, 1962) представил концепцию проективной контридентификации, чтобы

обратить внимание на существующую для аналитика опасность бессознательно

Page 86/142

идентифицироваться с частями, спроецированными на него анализандом путем проективной

идентификации. Эта концепция представляет особую ценность в предотвращении

бессознательного тайного сговора, который может возникать между аналитиком и

анализандом. Аналитик, который вытесняет собственную тревогу смерти, к примеру, может

легко потерять равновесие и способность интерпретировать происходящее, если анализанд

говорит ему, что когда аналитик отсутствует, он, должно быть, мертв.

Важно также отличать психическую боль от мазохизма, поскольку иногда анализанд говорит

нам: «Я не хочу страдать, потому что я не мазохист». Психическая боль не является

мазохизмом, так как она включает восприятие внешней и внутренней реальности как

болезненной, а не приносящей удовольствие. С другой стороны, мазохизм влечет за собой

бессознательное получение удовольствия от боли, основанное на потребности проявлять

садизм в отношении объекта и получать от этого удовольствие; садизм и наслаждение

бывают направлены обратно на субъект в форме мазохизма, как показал Фрейд (Freud, 1917е

[1915], 1924с).

Интерпретация позитивного, скрытого за негативным

Сейчас я приведу краткий пример интерпретаций, обращающих внимание на позитивные

аспекты проявления враждебности, связанной с перерывом во время отпуска в случае

анализанда, которого я буду называть Рене.

По возвращении после недельного отпуска я был удивлен переменами в тоне Рене: он начал

набрасываться на меня с непристойными ругательствами в несвойственной ему манере, говоря, что я дерьмо, которое делает его больным, и что он «сыт по горло» от одной только

мысли о приходе на сессию. Он становился все более и более взбешенным, ярость его

накалялась все больше, когда я рискнул спросить его, почему он так зол. Вероятно, он не

знал себя, и так как он часто проявлял способность к интроспекции, то в этот раз, очевидно, был затоплен тревогой. У меня не было никаких ключей к разгадке, как, например, фантазий, которые позволили бы мне найти выход, и я не хотел применять обычную интерпретацию – к

примеру, что его гнев может быть связан с чем-то, что он переживал в отношении меня во

время моего отпуска, – так как я чувствовал, что это не добавит ничего нового к тому, что он

уже знал. Мне хотелось быть более точным. Вместо того, чтобы утихнуть со временем, тревога Рене продолжала возрастать, и мне показалось необходимым предпринять срочную

интервенцию. Сновидение Рене предоставило мне такую возможность.

Во сне он видел пару, путешествующую на белой машине; внезапно возник разлившийся

горный поток, вздымающиеся воды которого затопляли долину, грозя затопить и пару.

Стремительный поток представлял собой странную смесь грязи и желтоватой воды и чистой, молочной воды, которая напомнила ему молоко или скорее семя.

Рене, у которого за плечами было несколько лет анализа, решился дать несколько различных

интерпретаций своего сновидения, все они были приемлемыми, но односторонними: я

отметил, что все его интерпретации относятся исключительно к враждебным, завистливым и

деструктивным аспектам сна – то есть негативным инстинктивным аспектам. Сначала я

проинтерпретировал ему это, спрашивая, не мог ли он также иметь какие-либо еще тайные

причины, чтобы чувствовать такую тревогу и вину и вполне открыто обвинять себя во

враждебном отношении ко мне.

Мой комментарий напомнил ему, что недавно он, без моего ведома, видел меня с женой и

был так взволнован, что не осмелился сказать об этом. Тогда я закончил интерпретацию, сказав, что теперь лучше понимаю его ярость, так как она представляется мне смесью

Page 87/142

интенсивной стимуляции и позитивного состояния смущения, к которому сновидение

предлагает нам ключ. Я полагал, что мое отсутствие вызвало в нем сильное сексуальное

возбуждение, хорошо знакомое ему, поскольку он, будучи ребенком, часто переживал его в

отношениях с родителями. В этом состоянии возбуждения все его ощущения слились

воедино, так что больше невозможно было понять, что вызвало возбуждение: была ли это

потребность в мочеиспускании, дефекации или эякуляции? Урина, экскременты и семя были

перемешены вместе, как вздымающиеся волны стремительного потока (грязного, желтоватого, молочного) во сне, которые грозили затопить пару (меня с женой, представлявших в фантазии его родителей). Различия между уриной и семенем, обозначенные интерпретацией, позволили ему идентифицировать желание, скрытое за

завистью. Деструктивная, полная вины ярость, которую он до сих пор переживал в отношении

меня, затопила его желание распознать креативные аспекты пары и человека, которого я

представлял, – во сне пара избежала затопления.

Гипотеза, содержавшаяся в моей интерпретации, оказалась верной, и вскоре я мог заметить

глубокие изменения в Рене, следующие за постепенно развивающейся способностью к

различению семени, урины и экскрементов и соответствующих им функций. Его гнев быстро

утих, и он стал тонко воспринимать множество креативных возможностей, все менее и менее

погружаясь в бесплодные конфликты.

Присутствие объекта как источник психической боли

Если

отсутствие аналитика может переживаться анализандом более или менее болезненно, то и

восприятие присутствия аналитика может быть причиной более или менее выраженной

психической боли и тревоги: аналитик может восприниматься бесчисленным количеством

способов, которые вызывают боль и страдание – к примеру, когда присутствующий аналитик

воспринимается как свободный человек (то есть способный уйти), который имеет пол (то есть

может иметь сексуальные отношения с другим человеком).

В сущности, анализанды, которые сильно реагируют на сепарации в связи с отсутствием

аналитика, наименее толерантны и к его присутствию, представляющему для них

бессознательный источник фрустрации, стимуляции и зависти, которые так нелегко

переносить. С продвижением анализа присутствие аналитика легче воспринимается и

переносится и сепарационная тревога постепенно прокладывает путь специфическим

тревогам эдипальной ситуации и желанию знать аналитика, а не обладать им. Тем не менее, когда анализанд нетерпим к присутствию аналитика, это сопровождается усилением

ненависти и конфликта амбивалентности – то есть возобновлением негативного переноса.

Негативный перенос, проистекающий из восприятия позитивных качеств объекта, был

предметом изучения многих авторов: хотя Сигал (Segal, 1965) отмечала, что психотики

склонны избегать болезненных чувств, связанных с депрессивной позицией, Розенфельд

(Rosenfeld, 1971) продемонстрировал роль зависти в восприятии позитивных качеств объекта.

Со своей стороны, Мельтцер (Meltzer, 1988) подошел к понятию «эстетического конфликта».

По его мнению, ребенок, открывший мать, обнаруживает перед собой человека, представляющего для него загадку. Он может страдать от того, что не знает всего об объекте, но может успокаиваться, когда обнаруживает, что поведение объекта имеет смысл, даже

если он при этом понимает, что никогда не сможет постичь его во всей полноте: удовольствие

от знания объекта займет место удовольствия обладания им (Meltzer, 1988).

Когда аналитические встречи прерываются, нам приходится часто наблюдать проявления

Page 88/142

регрессии и отступления, вызванные чувствами, связанными с депрессивной позицией, рецидивом зависти к аналитику или «эстетическим конфликтом». Я полагаю, что эти реакции

должны тщательно отграничиваться от реакций тревоги на сепарацию: в наших

интерпретациях важно разделять проявления психической боли, возникающей в результате

отсутствия и связанной с сепарационной тревогой, и острым восприятием того, что

представляет для субъекта

присутствие объекта именно тогда, когда он нуждается в нем.

Сепарационная тревога как синдром?

Представляют ли повторяющиеся клинические проявления, демонстрируемые анализандами, страдающими от сепарационной тревоги, специфическую психопатологическую организацию?

Некоторые авторы – такие, как Гекс в «Неврозе покинутости» (Geux, 1950), переименованном

позднее в «Синдром покинутости» (Qumodoz et al., 1989), – пытались охарактеризовать

клиническую картину.

У меня было несколько анализандов, основные симптомы которых были связаны с

сепарационной тревогой. Эти симптомы до такой степени вторгались в аналитический

процесс, что вытесняли другие трансферентные конфликты на задний план. Хотя все эти

проявления можно было объяснить одним и тем же механизмом, я не думаю, что их можно

рассматривать как самостоятельную психопатологическую организацию – их, самое большее, можно расценивать в качестве синдрома.

Некоторые анализанды проявляют столь интенсивную сепарационную тревогу, что аналитик

может лишь гадать о том, насколько можно контейнировать и глубоко проработать эти

симптомы в аналитическом сеттинге. Мой опыт показывает, что невозможно вывести

корреляцию между интенсивностью этого типа тревоги и прогнозом для анализанда. Я

обнаружил, что наиболее шумные и эффектные проявления не означают менее

благоприятного прогноза и не доказывают меньшую анализабельность.

Негативная терапевтическая реакция и сепарационная тревога

Приступы негативной терапевтической реакции могут приписываться ряду различных

факторов. Среди них сепарационная тревога является самой главной, как считают многие

современные авторы, хотя и принадлежащие к разным теоретическим направлениям.

Важность сепарационной тревоги – в смысле тревоги дифференциации, – которая является

источником негативной терапевтической реакции, подчеркивалась аналитиками разных школ

в 1979 году в Лондоне, на конференции Европейской психоаналитической федерации, посвященной этому вопросу. Хотя каждый выступающий использовал разные аргументы для

того, чтобы объяснить необходимость быть вместе с объектом и не отделяться от него, их

клинические выводы не сильно отличались. Например, у Понталиса (Pontalis, 1981) негативная терапевтическая реакция является способом предупреждения развития союза с

аналитиком: «Разрыв с аналитиком является способом удержания его, и это не то же, что

сепарация от него». Бежуа и Бежуа (Begoin, Begoin, 1981) показали, что негативные

терапевтические реакции могут различаться в соответствии с природой превалирующей

Page 89/142

тревоги. Кроме того, в случае, когда преобладает зависть, они полагают, что имеет место

негативная терапевтическая реакция, основанная на катастрофической сепарационной

тревоге, связанной с адгезивной идентификацией:

Эта тревога считается результатом переживания сепарации субъекта от объекта, который

кажется ему недоступным и не отделимым от него, вследствие преобладания адгезивного

стиля отношений, в которых физическое и психическое не воспринимается как отличное друг

от друга (Begoin, Begoin, 1981).

Грюне (Grunert, 1981) считает, что общий знаменатель негативной терапевтической реакции

лежит в процессе сепарации-индивидуации, описанном Малер с соавт. (Mahler, 1975), на

которую он ссылается. По мнению Малер, негативная терапевтическая реакция является

результатом проблемы отделения от диады мать-дитя, которая воспроизводится в переносе, но имеет не только негативное значение.

Другие авторы так же обращали внимание на важность сепарационной тревоги как фактора

негативной терапевтической реакции. Например, Гаддини (Gaddini, 1982) считает, что

тенденция к интеграции приводит к конфронтации с тревогой, вызванной признанием того

факта, что объект отделен навсегда. Лиментани (Limentani, 1981) ссылается на

катастрофические реакции, которые иногда наблюдаются у анализандов в конце анализа, что

может быть отнесено к упорству фантазий слияния, которые доминировали в переносе, но не

были проанализированы и вышли на передний план тогда, когда пациент внезапно осознал

свою отдельность от аналитика.

Понятие негативной терапевтической реакции в настоящее время расширяется до такой

степени, что зачастую трудно отграничить ее в клинической практике от других факторов, которые нарушают развитие аналитического процесса: к ним относятся негативный перенос, непреодолимое сопротивление, или терапевтический тупик. Расширение этого понятия, вероятно, приводит к путанице в оценке различных компонентов, содержащихся в

определенной ситуации переноса.

В своей работе Мальдонадо (Maldonado, 1989) пытается провести различия между

негативным переносом, негативной терапевтической реакцией и тупиковой ситуацией в связи

с сепарационной тревогой. По его мнению, негативный перенос не прерывает аналитический

диалог, и отношения с аналитиком остаются позитивными, даже когда анализанд проявляет

негативное, враждебное отношение. Напротив, при негативной терапевтической реакции

негативное отношение анализанда разрушает прежние позитивные элементы отношений

коварным образом, под управлением компульсивного повторения. Согласно Мальдонадо, негативная терапевтическая реакция является особенно выраженной у некоторых пациентов, которые испытывают непреодолимые трудности при столкновении с сепарационной тревогой

в связи с регулярными перерывами в аналитическом лечении. У этих пациентов опасность

разрушения позитивных аспектов негативными возрастает с приближением окончания

анализа. Мальдонадо считает, что бессознательный тайный сговор аналитика в

контрпереносе более важен в тупиковой ситуации, чем при негативной терапевтической

реакции.

Мой опыт показывает, что желание быть наедине с объектом и не отделяться от него часто

приводит к негативной терапевтической реакции. У многих анализандов я наблюдал

повторяющиеся отступления после того, как они продвигались вперед, поскольку, согласно

материалу ассоциаций и сновидений, прогресс представлял невыносимые утрату и

сепарацию. У некоторых анализандов бессознательное желание не расставаться с объектом

проявлялось стойкими привязанностями к объектам или их заместителям, которые были

особенно устойчивы к изменениям. У других анализандов страх, что продвижение в анализе

может привести к неминуемой утрате объекта, связан с потребностью во всемогущем

контроле и господстве над объектом, которое может найти выражение в соматическом

Page 90/142

заболевании или несчастном случае. Тогда, благодаря телесному повреждению, анализанд, будучи во власти инстинкта смерти и инстинктивного слияния, в расщепленной части своего

Эго бессознательно продолжает быть наедине с объектом и не отделяться от него, что я

описал в статье, посвященной субъекту (J-M. Quinodoz, 1989с).

Проблема инфантильной психической травмы

Анализанд, страдающий от чрезмерной сепарационной тревоги, часто рассказывает о

реальных событиях своей жизни – о разлуке с семьей в раннем детстве, о реальной утрате

или утрате любви родителя или другого значимого лица, с которым он связывает тревогу. Мы

слышим: «С тех пор, как он (или она) ушел, все у меня идет кувырком».

В анализе это событие может быть представлено анализандом разными способами. Он

может говорить об этом в грубых формулировках, как о шоке, от которого он не может

оправиться, который охватывает прошлое, настоящее и будущее и парализует его

способность мыслить. Одним словом, анализанд представляет себя в чистом виде жертвой

травмы, в которой невозможно отделить фантазии от реальности: «Если мне плохо, так это

потому, что мой муж (жена или другой значимый человек) бросил меня… Это потому, что

родители оставили меня, когда мне было пять лет. или это связано со смертью того-то». В

некоторых случаях анализанд не может даже выразить свои чувства брошенности словами и

связать их с сепарацией, или утратой любимого человека, или решающим моментом в жизни.

Он может выразить это только на инфра-вербальном уровне, отыгрывая свои чувства в

настоящем в переносе через воспроизведение ситуации, уже пережитой в прошлом: например, анализанд может производить бессознательные действия, посредством которых

он может заставить аналитика покинуть его в настоящем и почувствовать себя покинутым, так

же как в прошлом он чувствовал себя покинутым родителями.

В этих случаях анализанды часто прибегают к механизму проективной идентификации, оставляя аналитика или повторяя случаи отыгрывания вовне (acting out), в которых аналитик

может чувствовать себя брошенным, в то время как анализанд идентифицируется с

бросающим лицом (анализанд приходит позже, часто отсутствует или молчит во время

сессии, что так же может быть формой отсутствия). В других случаях анализанд может лучше

контейнировать тревогу; тогда он способен выражать словами свои страдания, связанные со

страхом сепарации, и лучше разграничить настоящее и прошлое, внешнее и внутреннее без

ощущения всепоглощающей тревоги. Травматическое событие может быть забыто как

сознательное воспоминание и может отыгрываться в молчании, чтобы затем всплыть в

памяти в течение анализа.

Такие травмы создают в анализе проблему взаимоотношений между внешней реальностью и

внутренней психической реальностью; при столкновении с ними нам бывает трудно

определить, что относится к реальности, а что является фантазией. Как мы знаем, точка

зрения Фрейда по этому центральному вопросу изменилась. Его первоначальная точка

зрения была основана на механистической причинности, появление истерических симптомов

во взрослой жизни приписывалось реальным событиям в детстве – обычно соблазнению.

Позднее, осознав, что сцена соблазнения, о которой говорят пациенты, часто является

воображаемой и не всегда реальной, он пришел к более полной и сложной концепции

взаимоотношений между внешней и психической реальностью и между настоящим и

прошлым. Эта психоаналитическая концепция принимает во внимание «травматическую

ситуацию» во всей полноте, в которой превалируют фантазии (Freud, 1926d).

Обобщая сегодняшнюю психоаналитическую позицию относительно травмы, можно сказать: Page 91/142

то, что относится к соблазнению, в равной мере относится и к травматической ситуации

сепарации. Так же, как в случаях воображаемого соблазнения (память о сцене, которая, как

он уверен, была на самом деле, но которая в действительности существует только в

воображении анализанда, бывают случаи, где оставление, о котором говорят анализанды, не

соответствует реальности на уровне фактических событий.

Ощущение покинутости относится к воображаемой сцене, принадлежащей психической

реальности, или реальной сцене, которая сама по себе является незначительной, но

становится впоследствии травматической в силу спроецированных на нее фантазий. Однако

существуют, конечно, случаи, в которых реальное оставление не вызывает сомнений, но в

конечном счете даже в этом случае всегда есть элемент фантазии, который имеет решающее

значение в том, чтобы реальный опыт стал «травматическим» или наоборот. Расширенная

концепция инфантильной психической травмы, включающая реальный опыт и фантазии, отводит центральную роль психической жизни и фантазиям. Это можно наблюдать, к

примеру, у детей, изолированных в больнице: некоторые проявляют более или менее

выраженную регрессию в результате разлуки с семейным окружением, в то время как другие

способны переносить разлуку; это вызывает вопрос о влиянии филогенетического фактора, как было отмечено Гийомен (Guillaumin, 1989). Сиротство иногда может быть

экзистенциальным стимулом (Rentschnick, 1975).

К сказанному следует добавить, что не существует травматической ситуации, в которой не

были бы задействованы объекты и объектные отношения, и что тенденция к повторению

травмы влечет за собой отношения идентификации с объектом утраты (Andreoli, 1989). Как

определяет Баранже с соавт. (Baranger, 1988):

Вызывающий тревогу объект, в силу его внутреннего или внешнего присутствия, его

гиперприсутствия, субъективно всегда присутствует, так что всегда возможно приписать

травму тому, кому не удалось сделать то, что должно было быть сделано, или кто сделал то, что не должно было быть сделано (1988, p. 123).

Психоаналитическая концепция травматической ситуации, включенная в объектные

отношения, в которых диалектическая причинность между прошлым и будущим структурирует

настоящее, делает возможным терапевтическое действие психоанализа. Если бы было

невозможно пройти обратный путь и таким образом воспроизвести травму, мы не смогли бы

видоизменить ход личной истории.

Пример компульсивного повторения травматической ситуации

Следующий клинический пример поможет нам понять природу проблемы травматической

ситуации сепарации, представленной анализандом, и увидеть, как она может быть

проработана в переносе.

Я вспоминаю Поля, который был в отчаянии, поскольку в профессиональной жизни его

систематически увольняли и он расставался с женщинами в личной жизни. Поль описывал

эти события без какого бы то ни было представления о том, что он сам мог быть причиной

этих увольнений. Он мало что помнил о своем детстве, кроме того, что его раздражали мать

и отец, который был первым уволившим его работодателем. Несмотря на то, что инициативы

Поля, как профессионально, так и эмоционально, всегда начинались с превосходных

перспектив, внезапно все менялось к худшему, и он не знал, почему. Он боялся будущего и

поэтому пришел ко мне с просьбой о проведении анализа.

Поль начал анализ с интересом и серьезными намерениями. Тем не менее, год спустя он

Page 92/142

начал говорить мне, что работа все чаще мешает ему посещать сессии и что существуют

профессиональные обязательства, которым он должен отдать предпочтение перед анализом.

Он стал часто пропускать сессии. Поль никогда заранее не предупреждал меня о том, что не

придет на следующую сессию; он говорил об этом вскользь, выходя из комнаты в конце

сессии, как будто его пропуски не имели никакого отношения к анализу. Когда я поднимал

этот вопрос на сессии, он обычно отвечал, что это вопрос профессиональных обязательств, который касается только его и не имеет никакого отношения ко мне. Столкнувшись с

трудностью, а в действительности с невозможностью перенести этот конфликт в сферу наших

отношений, я чувствовал все более выраженное раздражение в связи с отсутствием Поля и с

его все более частыми попытками оборвать анализ. Я ощущал все возрастающий гнев и, видя Поля, который не проявлял никакой заинтересованности в нашей работе, начинал

думать, что, может быть, ему лучше полностью посвятить себя профессии и сделать выбор: приходить на сессии регулярно или оставить анализ.

Потом я осознал, что позволил ему вовлечь себя в его бессознательную игру, и я рисковал

дать ему отставку точно таким же образом, как его предыдущие боссы или возлюбленные.

Для меня стало ясным, что Поль спроецировал на меня образ шефа, грозящего уволить его: риск увольнения фактически исходил не от меня, а от него самого, и он неумышленно делал

что-то, что бы могло заставить меня дать ему отставку. Я проинтерпретировал ему это с

нескольких сторон, показывая, как он косвенно действовал на меня, не отдавая себе в том

отчета. Он превращал меня в злого шефа, готового уволить его, или в возлюбленную, которая отвергает его, и эти формы поведения постоянно, с самого детства, проявлялись в

каждых его новых отношениях. Полю было крайне трудно осознать, что он выбирал такое

время для своих профессиональных встреч, которое приводило к частым пропускам

аналитических сессий. Он был убежден, что эти совпадения по времени его

профессиональных дел и сессий происходили сами собой, и это он воспринимал без

протеста, совершая, таким образом, бессознательные действия, которые делали явным его

тайное желание получить у меня отставку.

Этот конфликт в переносе был очень мучительным, поскольку представлял борьбу между

ним (или его частью, так как он продолжал приходить) и мной по поводу того, что возьмет

верх: фантазии или реальность. На протяжении этого периода, в конце почти каждой сессии, Поль говорил мне, что не придет завтра, приводя новые аргументы, извлеченные из

«реальности». Зачастую я был под впечатлением реалистичности его обоснований

невозможности прийти, а иногда ощущал себя бессильным со своими интерпретациями

перед лицом «реальности» ситуации.

Однажды Поль сообщил, что принял предложение новой работы и в ближайшие дни

собирается уехать в город, который расположен на расстоянии 300 км от дома. Вместо того, чтобы поддаться волне разочарования, которая угрожала подавить меня, я вновь

проинтерпретировал, что он снова отыгрывает свое желание быть брошенным мной, и в

конце сессии сказал ему: «До свидания, увидимся завтра», – одновременно думая, что если

он действительно уезжает на днях, я больше никогда не увижу его. На следующий день, несмотря на его резкое заявление, Поль вовремя пришел на сессию и рассказал мне

сновидение, темой которого был аборт, и после этого я больше никогда не слышал об

отъезде.

Это важное сновидение пробудило в нем воспоминание: когда он был ребенком, мать

несколько раз говорила ему, что пыталась прервать беременность, когда вынашивала его, а

когда он родился, она сказала, что не хотела этого ребенка. Благодаря этому воспоминанию, связанному со сновидением об аборте, мы поняли, что, угрожая прервать анализ, бессознательно Поль превращал меня в аналитика-мать, который пытается избавиться от

своего анализанда-ребенка. Все это вновь распалило гнев Поля в отношении отвергающей

матери, которую он начал обвинять в том, что она разрушила его жизнь, забывая при этом, что все же она, хотя иногда и проявляла тенденции к отвержению, была любящей и

Page 93/142

заботливой матерью. Поль смог выразить свой гнев и обиду не только в отношении семьи, но

и в отношении меня и «анализа», так что угрозы прервать анализ в реальности были

заменены словесными угрозами, которые можно было интерпретировать и прорабатывать.

Поль осознал, что сам играл активную роль в своих увольнениях; анализируя свои отношения

с отцом, он смог понять, что отец сделал все возможное, чтобы удержать его, пока Поль сам

не вынудил отца прогнать его. Он понял, что так же было и с женщинами, которые, в

конечном счете, покидали его, поскольку он многократно проецировал на каждую их них

образ матери, прерывающей беременность.

Все более осознавая свои фантазии и их сильное влияние на реальность, Поль стал лучше

воспринимать внешний мир и свой внутренний мир и взаимоотношения между реальностью и

фантазиями. Он смог четко разграничить, что относилось к прошлому, а что – к настоящему, и что делать с компульсивным повторением травматической ситуации, о степени реальности

которой мы никогда не узнаем. Поль так же осознал, что ненависть к матери, связанная с

ситуацией, в которой он чувствовал себя травмированным, мешала ему увидеть ее любящей

и любимой матерью и что то же самое относилось к его чувствам к отцу.

9. Отыгрывание сепарационной тревоги

«Ты знаешь, – сказал Маленький Принц, – люди втискиваются в скоростные поезда, но потом

забывают, что они ищут. Тогда они снова волнуются и ходят по кругу…» Антуан де

Сент-Экзюпери. «Маленький Принц»

Тесные связи

Эта глава посвящена тесным связям между сепарационной тревогой и отыгрыванием.

Должен обратить внимание, что в данном случае термин «отыгрывание» употребляется в его

оригинальном значении, определенном Лапланшем и Понталисом (Laplanche, Pontalis, 71967:4) без разграничения между отыгрыванием внутрь (acting in) и отыгрыванием вовне

(acting out), как это делали некоторые авторы. В то время как существует достаточно много

работ, посвященных различным аспектам отыгрывания вовне, публикации об отыгрывании, как проявлении сепарационной тревоги, менее многочисленны, учитывая то, насколько

всеобщий характер имеет этот феномен. Это удивительно, потому что клинический опыт

показывает, что частота отыгрываний значительно возрастает во время промежутков между

сессиями, выходных и отпусков, особенно в случае непредвиденного перерыва – такого, как

пропущенная сессия.

Я уверен, что взаимоотношения между сепарацией, отыгрыванием и переносом столь

очевидны и знакомы психоаналитикам, что многие из нас привыкли интерпретировать их на

практике, не уделяя внимания определенным техническим и теоретическим аспектам этих

феноменов. Кроме того, обычно аналитики интерпретируют отыгрывание как признак

появления вытесненного и, когда это случается в переносе, как «основной отказ признать

этот перенос» (Laplanche, Pontalis, 1967, p. 4), но они оставляют без внимания время

отыгрываний. С учетом времени, в силу их интенсивности и частоты, отыгрывания являются

одним из основных проявлений сепарационной тревоги в психоаналитическом лечении.

Page 94/142

Поэтому каждый случай отыгрывания, с помощью интерпретации, тесно привязанной к

аналитическим встречам, содержит не только общие характеристики отыгрывания, но и

специфические аспекты, связанные с сепарацией. Сначала рассмотрим это с клинической

точки зрения, а затем – в свете теории.

Отыгрывание и сепарация в клинической практике

В качестве характерного проявления сепарационной тревоги, отыгрывание содержит в себе

большинство описанных в предыдущих главах компонентов сепарационной тревоги, связанной с переносом. К ним относятся: невозможность признать связующие отношения с

аналитиком, действия вместо мыслей, регрессивные тенденции и даже психическая

дезорганизация, использование довербальных форм коммуникации, смещение аффектов

(через проекцию ненависти, привязанности, идеализации и пр.) или частей Эго (через

проективную идентификацию) на одного или нескольких других людей, кроме аналитика. Все

это имеет бессознательную цель подавления и, кроме того, отрицания сепарации от

аналитика и связанных с этим чувств. В целом, когда во время перерывов в анализе

случаются отыгрывания, их целью, главным образом, является защита, а именно стремление

избежать аффектов, вызванных повторяющейся сепарацией от аналитика, – то есть

психической боли, тревоги и всей гаммы переживаний, связанных с этим феноменом.

Отыгрывание в связи с сепарацией может не только проявляться в широком разнообразии

форм, но также возникать на любом этапе лечения, особенно при перерывах. Например, до

или после отпуска мы часто обнаруживаем, что анализанд опаздывает или пропускает одну и

больше сессий. Анализанд может перепутать даты отъезда и приезда и прийти до или после

запланированного продолжения сессий, но только не в назначенный день и час, поскольку по

бессознательным причинам он неправильно понял дату, названную аналитиком. Анализанд

может назначить деловую встречу на время сессии в связи с желанием найти замену

аналитику, выражая таким образом свое недовольство или другие многообразные чувства, бессознательные значения которых должны быть найдены в анализе.

Смещения на других лиц, подавление аффектов или парапраксис относятся к неопасным

последствиям сепарации. Последствия отыгрывания могут быть более серьезными, когда они

являются выражением инстинкта смерти: случаются расщепления и расстройства, имеющие

разрушительное влияние на жизнь анализанда. Например, анализанд может спровоцировать

увольнение или расставание с партнером, поскольку бессознательно он чувствует, что

аналитик прогоняет его; в качестве альтернативы анализанд может выразить свою

бессознательную привязанность и ненависть к аналитику, став жертвой несчастного случая

(D. Quinodoz, 1984), заболев физической болезнью (J-M. Quinodoz, 1984, 1985) или создав

какую-нибудь иллюзию – с помощью всех этих более или менее регрессивных способов

проявления борьбы с сепарационной тревогой.

Для аналитика бывает нелегко определить, действительно ли данный случай отыгрывания

относится к сепарации и какое трансферентное значение может иметь его запрос. Я

вспоминаю одну пациентку, которая после возобновления анализа после отпуска попросила

меня изменить время последующих сессий – так, чтобы она могла приходить утром, а не

днем, или днем, когда обычно приходила утром; эти изменения серьезно нарушали мое

расписание и расписание других анализандов. В каждом случае она представляла, на первый

взгляд, неоспоримые и неопровержимые аргументы, касающиеся ее работы или семьи. Мне

понадобились время и опыт, чтобы не попасть в ловушку ее демонстративных просьб. Со

временем мы поняли, что за словесным уровнем такого рода просьбы, возникавшие после

моего отпуска, скрывали латентную потребность, сочетавшую любовь и агрессию, заставить

Page 95/142

меня

сделать для нее что-то особенное, восстановить ее господствующее положение в центре

моей семьи, поскольку она чувствовала, что я отдалился от нее.

В статье «Сепарация: клиническая проблема» Бренман (Brenman 1982) составил

впечатляющий список отыгрываний, связанных с сепарацией, которые анализанд может

воспроизводить во время лечения:

Он может предаваться сексу без любви, чрезмерно есть, пить, ненавидеть, критиковать и

жаловаться, чтобы успокоить себя. Он может стать излишне вторгающимся или посредством

проективной идентификации чувствовать, что другие чересчур навязываются ему… Он может

придумать для себя угрозу, которая требует постоянного внимания, пребывать в параноидной

активности, заниматься фитнесом, предаваться ипохондрии и разным видам мастурбации.

Сепарация сознательно не признается. Во избежание переживания разлуки возникают

компульсивные привязанности к разным объектам – возбуждающим, ненавистным, идиллическим и так далее, которые требуют постоянной патологической привязанности для

избежания осознания того, что вызывает чувство потери (1982, р. 14–15).

Бренман делает ударение на мазохизме и привязанности к объектам, основанной на

ненависти, которая мешает анализанду иметь «достаточно хорошие» отношения. Он

упоминает пациента, которого он описывает как «отделенного» в отношениях. При этом, на

мой взгляд, он использует термин «отделенный» в необычном смысле: он имеет в виду, что

субъект отделен не от объекта, а от «достаточно хороших отношений» с объектом – то есть

лишен этих отношений. Бренман так же подчеркивает важность способности аналитика

совладать в контрпереносе со своей собственной депрессией, если он способен интерпретировать сепарационную тревогу: эта способность может

укорениться, если аналитик сам остается в контакте с сепарационной тревогой и

выдерживает боль и сохраняет этот курс, подвергаясь отвержению, презрению и обвинениям, и способен анализировать эти атаки и связывать их с опытом сепарации (1982, р. 23).

Когда мы, аналитики, интерпретируем отыгрывание в отношении сепарации, полезно помнить

о переносе как о тотальной ситуации. Тогда мы можем увязать случаи отыгрывания с

динамикой, в которой всегда прослеживаются паттерны отношений между анализандом и

аналитиком. Если мы можем установить значение данного отыгрывания в определенный

период лечения, тогда мы сможем оценить, как анализанд использует нас в настоящем как

аналитика, и получим снимок текущего состояния тревоги и объектных отношений, которые

можно интерпретировать в переносе.

Отыгрывание как поиск психического контейнера

С развитием наших знаний о механизмах объектных отношений и переносе в последние пять

лет стало ясно, почему отыгрывания являются столь частыми последствиями перерывов в

аналитическом процессе. Концепция Биона (Bion, 1926) контейнер-контейнируемое, работы

Розенфельда (Rosenfeld, 1964) по развитию концепции проективной идентификации и работы

Гринберга (Grinberg, 1968) по отыгрыванию значительно усовершенствовали наше понимание

механизмов отыгрывания во время сепараций от аналитика и их интерпретации.

Если обсуждавшуюся выше концепцию Биона контейнер-контейнируемое применять к

аналитическим отношениям, они могут рассматриваться как смоделированные отношения

матери и ребенка: анализанд ищет в аналитике контейнер, который может принимать его

Page 96/142

проекции и возвращать их назад, трансформируя благодаря «способности к мечтанию». Во

время окончания сессии, при перерывах на выходные и отпуска, анализанд лишается

аналитика не только как человека, но и как контейнера для своих проекций. Во время

перерыва анализанд страдает не только от тревоги и страха, связанных с сепарацией и

утратой аналитика, но и от того, что он теряет возможность вкладывать свои проекции в

аналитика. Тогда возникает отыгрывание. В статье «Отыгрывание и его роль в аналитическом

процессе» Гринберг (Grinberg, 1968) утверждает, что отыгрывание происходит, как правило, в

нарциссических отношениях, смоделированных на отношениях контейнер-контейнируемое

Биона, и поэтому перерывы так часто приводят к отыгрыванию. Когда аналитика нет, отмечает он, «отсутствие аналитика переживается как персекуторное, поскольку пациент

ассоциирует его с агрессивными фантазиями и страхом возмездия» (p. 172).

В других случаях анализанд не проецирует содержание фантазий на лиц из внешнего мира, которых он использует в качестве замены в отсутствии контейнера, представленного

аналитиком, но проецирует их в часть своего тела, которое он использует как контейнер: так

возникают соматические или ипохондрические симптомы, чтобы контейнировать конкретное

«присутствие» объекта, который противодействует отсутствию аналитика и отменяет его и в

то же время предохраняет от невыносимо болезненных аффектов, связанных с

сепарационной тревогой. В заключение, вновь обращаясь к Гринбергу, упомянем о том, что

существует корреляция между сновидениями во время выходных и отыгрыванием: чем

больше сновидений у анализанда, тем меньше он отыгрывает, и наоборот.

Зак (Zak, 1968) провел интересное исследование реакций анализандов на чередование

«аналитической недели» и «аналитических выходных», подчеркивая, что сепарации во время

выходных имеют значение потери аналитика как контейнера для проективных идентификаций

боли. Согласно Зак, если пациент не может излить тревогу в аналитика, он вынужден вновь

ее интроецировать. Он переживает это в виде преследования, как принудительную

«прививку» таких аспектов, от которых не смог избавиться в связи с отсутствием аналитика.

Зак уверен, что именно это приводит к отыгрываниям, представляющим попытку найти

объект, в который можно депонировать психическую боль. Репроецируя содержания, которые

Эго не может реинтроецировать во внешний объект – или во внутренний объект, или часть

тела, – он может установить новое равновесие. По мнению Зака, отыгрывание является не

только защитной технологией, но и «принципом безопасности», при помощи которого

психотические части личности могут иногда, но не всегда, быть репроецированы, дабы

избежать психоза и защитить их непсихотическую часть.

Ранее мы обращались к работе Розенфельда (Rosenfeld, 1964b), которая показывала, как

проективная идентификация часто используется пограничными и психотическими

пациентами, чтобы бороться с сепарационной тревогой, и часто манифестирует

отыгрыванием. В этом случае можно рассматривать отыгрывание в контексте

идеализированных нарциссических отношений с одним или несколькими объектами, представляющими один или несколько заместителей аналитика, что приводит к смешению

Эго и объекта.

Гринберг (Grinberg, 1964) выдвинул оригинальные идеи, касающиеся проблемы сепарации и

утраты объекта, показав, что скорбь и депрессия приводят к переживанию не только утраты

объекта, но и «утраченных частей Эго», которые с помощью проекции депонированы в

объект, как это можно наблюдать при отыгрывании. Этот процесс может носить нормальный

или патологический характер в зависимости от того, преобладает ли депрессивная или

персекуторная вина. По этой причине предпосылкой проработки переживания горя в связи с

потерей объекта является проработка утраченных и рассредоточенных аспектов Эго, поскольку от этого зависит успех в восстановлении чувства идентичности. Ценные разработки

Гринберга показывают, что наши интерпретации сепарационной тревоги должны принимать

во внимание не только утрату объекта, но и утрату идентичности, тесно связанной с утратой

аспектов Эго. Поэтому мы должны в деталях показать анализанду, какие аспекты Эго

Page 97/142

переживаются как утраченные в данный момент сессии, причем таким образом, чтобы

способствовать развитию инсайта, или какая связь с объектом ощущается как отсутствующая

в определенном контексте переноса «здесь и сейчас».

Сепарации, время сессий и оплата

Мне бы хотелось сделать техническое дополнение к обсуждению этого вопроса, обратив

внимание на то, что отыгрывание, связанное с сепарационной тревогой, часто выражается в

нарушениях согласованного расписания (таких, как опоздания или забывание о сессии) и в

разнообразных формах парапраксиса (таких, как неправильный подсчет количества сессий

при оплате). Все эти моменты чрезвычайно важны в качестве способа выражения переноса.

В своей практике я предпочитаю организовывать работу таким образом, чтобы иметь

возможность анализировать вероятный риск отыгрывания во время сессии – например, выбирая для любых обсуждений или объявлений начало сессии и по возможности уделяя

этому достаточно внимания. Точно так же для меня предпочтительнее, чтобы анализанд

оплачивал счет в начале сессии, так что в нужные моменты мы можем работать над

бессознательным значением содержащихся в этом типе отыгрывания трансферентных

фантазий, связанных с переносом, поскольку количество сессий или сумма оплаты часто

изменяются. Каждый аналитик знает, что сообщения в конце сессии или объявления об

отсутствии, сделанные в последнюю минуту, повышают риск отыгрывания и не оставляют

достаточно времени для проработки.

10. Психоаналитический сеттинг и функция контейнирования

Маленький Принц вернулся на следующий день.

– Лучше, чтобы ты приходил в одно и то же время, – сказал Лис. – Если, скажем, ты

приходишь в четыре часа, уже с трех часов я буду чувствовать себя счастливым. И с каждой

минутой я буду чувствовать себя все счастливее. Около четырех я буду уже взволнован и

встревожен; я познаю цену счастья! А если ты будешь приходить когда придется, я никогда не

буду знать, когда мне ждать тебя и приготовиться к твоему приходу… Нужно соблюдать

обряды.

– А что такое обряды? – спросил Маленький Принц.

– Это тоже нечто давно забытое, – объяснил Лис. – Это то, что отличает один день от

другого, один час – от других часов». Антуан де Сент-Экзюпери. «Маленький Принц»

Условия психоаналитической работы

Поскольку сепарационная тревога возникает в связи с перерывами в аналитических встречах, очевидно, что недостаточно только интерпретировать, важно также обеспечить для

Page 98/142

анализанда ситуацию и сеттинг, в котором психоаналитический процесс может происходить

при возможно более благоприятных условиях. Удовлетворительный опыт переноса требует

особых условий, которые достижимы, главным образом, благодаря установлению и

активному поддержанию определенных констант.

Зак (Zak, 1968, 1971) считает, что некоторые константы являются абсолютными – поскольку

они формируют часть всякого аналитического лечения и связаны с фундаментальными

гипотезами психоанализа, – в то время как другие являются относительными. Некоторые из

абсолютных констант имеют специфичность в связи с отношениями в переносе и тем

способом, которым он разворачивается, в то время как другие касаются аналитического

сеттинга, который делает эти отношения возможными. Зак полагает, что регулярность и

частота еженедельных сессий, их фиксированная продолжительность, постоянство места

аналитических встреч и оплаты сессий являются важными факторами стабильности, которая

необходима для развития процесса коммуникации между анализандом и аналитиком. С его

точки зрения, есть два вида относительных констант: некоторые относятся к самому

аналитику и его личности, его индивидуальной и социальной ситуации и его приверженности

определенной психоаналитической школе, в то время как другие являются результатом

специфических договоренностей между анализандом и аналитиком – например, относительно уровня оплаты сессий или продолжительности отпуска.

Фрейд использовал эмпирический подход, устанавливая оптимальную форму проведения

психоаналитического лечения с целью способствовать его продвижению и минимизировать

препятствия. Психоаналитики десятилетиями использовали в своей практике предложенный

Фрейдом сеттинг как доказанный, без соображений о необходимости иметь в качестве основы

четко разработанные теоретические аргументы. В целом аналитическая ситуация и ее

сеттинг сохранялись, даже если отдельные аналитики были не согласны с определенными

аспектами сеттинга и пренебрегали ими в своей практике, обращая внимание на другие

моменты. Аспекты сеттинга, связанные с местом проведения, временем и деньгами, долгое

время считались частью аналитической техники, и многих больше интересовало содержание

процесса, чем важность условий, которые поддерживают его и обусловливают его

специфичность.

В последнее время стала распространяться идея о том, что мы должны сделать нашу

аналитическую идентичность все более специфичной, чтобы прийти к лучшему определению

самих себя, и мы заметили, что эта идентичность обязательно включает ясное описание

специфики аналитического сеттинга и функции его различных аспектов в развитии

аналитического процесса. Поскольку любые изменения в сеттинге неизбежно приводят к

изменениям в природе процесса, «нам необходимо знать, с какой определенной формой

сеттинга соотносится явление, которое мы сами называем анализом», – как отмечала Кинодо

(D. Quinodoz, 1987а), подчеркивая роль психоаналитического сеттинга как «органа

контейнирующей функции». Другими словами, как напомнил нам Лапланш в своей лекции в

Женеве в 1987 году, это вопрос о том, что мы хотим сделать с потрясающей энергией, которую высвобождаем, устанавливая аналитическую ситуацию. Хотим ли мы, чтобы она

взорвалась в неконтролируемой цепной реакции, или лучше канализировать ее в циклотроне

– то есть в классическом психоаналитическом сеттинге?

Поэтому для того, чтобы сохранить суть психоаналитической идентичности и передачу ее

через поколения, Международная психоаналитическая ассоциация опубликовала минимум

характеристик и требований, которые считаются важными для будущих психоаналитиков, устанавливая специфические нормы для таких аспектов, как частота сессий (четыре или пять

раз в неделю), их продолжительность (сорок пять или пятьдесят минут) (IPA Newsletter, 1983, 1985;

IPA Brochure, 1987). В своем выступлении Р.С. Валлерштейн (Wallerstein, 1987), ставший

Page 99/142

затем президентом МПА, отметил, что анализ до настоящего времени «развивался в стиле

устной традиции», но теперь необходимо прояснить выработанное общими усилиями мнение

и систематизировать наши общие цели в форме руководства. Де Соссюр сделала

собственный комментарий относительно критериев, которые использовала рабочая группа, выполняя трудную задачу составления этих минимальных требований. Она считает, что для

того, чтобы стать аналитиком, необходимо пройти личный анализ в сеттинге классического

психоанализа, поскольку это позволяет поддерживать контакты между анализандом и

аналитиком на протяжении более чем половины недели и делает возможным развитие такого

типа переноса, который де Соссюр описывает с большой проницательностью и

восприимчивостью.

Психоаналитический сеттинг и отношения контейнер-контейнируемое

Изучение роли, которую играет сепарационная тревога в аналитической ситуации, как мне

кажется, обеспечивает научное подтверждение валидности классического

психоаналитического сеттинга, принимающего во внимание тесные связи между типом

тревоги, с одной стороны, и сеттингом и процессом, – с другой. Минимальная частота в

четыре или пять сессий в неделю, продолжительностью сорок пять или пятьдесят минут

каждая, в фиксированное время, равномерное распределение сессий на протяжении недели

большую часть года помогает сократить многочисленные интервалы и реакции на сепарации, в то же время давая возможность лучше контейнировать аналитическую работу.

Уменьшения частоты или продолжительности сессий являются постоянными источниками

сепарационной тревоги у многих анализандов, которые не приобрели достаточного

ощущения непрерывности, но которым обладают невротические анализанды, способные

символизировать отсутствие, и у которых потребность быть контейнированными выражена

больше, чем у других. Аналитическая неделя, которая содержит больше дней без сессий, чем

с сессиями, создает нарушение непрерывности, что порождает трудности как для аналитика, который идентифицирует и интерпретирует сепарационную тревогу, так и для анализанда, который прорабатывает связанный с этим сложный аффективный перенос.

Лично я в своей аналитической практике провожу сессии четыре раза в неделю. С одной

стороны, это необходимо для того, чтобы справляться с разнообразием разворачивающихся

трансферентных конфликтов с целью их выявления и интерпретации; с другой стороны, я

считаю, что углубление специфических эмоциональных и аффективных переживаний в

психоаналитическом лечении зависит от достаточной частоты психоаналитических встреч.

Ханна Сигал была убеждена в том, что только частота встреч четыре или пять раз в неделю

может дать доступ к наиболее скрытым и фундаментальным аффективным конфликтам в

переносе, особенно потому, что адекватный контакт позволяет детально проработать

параноидно-шизоидные и депрессивные тревоги, возникающие в связи с сепарациями.

Опять-таки, если сеттинг не защищен как место, посвященное аналитическому пониманию, то

текущая реальность, с которой сталкивается пациент, становится слишком хаотичной и

беспокойной (Segal, 1962).

Не вызывает сомнения то, что способность анализанда пережить окончательную сепарацию

от аналитика – имеется ввиду окончание анализа – зависит от его возможности справляться

со своими тревогами, так же как и от подвижности, приобретенной при переходе от

параноидно-шизоидной тревоги к депрессивной позиции. По моему мнению, как показала

Сигал (Segal, 1988), проблема окончания анализа связана не только с исчезновением

симптомов и регрессивных защит, но также с тем (что является более важным), приобрел ли

анализанд способность перейти от параноидно-шизоидной к депрессивной позиции, даже

Page 100/142

если последняя никогда не приобретается раз и навсегда. Эта мобильность дает анализанду

возможность справляться с болью, тревогой, потерями и сепарацией, так что он может

интернализировать хороший аффективный опыт.

Часть четвертая

Приручение одиночества

11. Окончание анализа и сепарационная тревога

Так Маленький Принц приручил Лиса. И вот настал час прощанья:

– Я буду плакать о тебе, – вздохнул Лис.

– Ты сам виноват, – сказал Маленький Принц. – Я ведь не хотел, чтобы тебе было больно, ты

сам пожелал, чтобы я тебя приручил.

– Да, конечно, – сказал Лис.

– Но ты будешь плакать!

– Да, конечно.

– Значит, тебе будет плохо.

– Нет, – возразил Лис, – Мне хорошо. Вспомни, что я говорил тебе про золотые колосья.

Антуан де Сент-Экзюпери. «Маленький Принц»

Окончание психоаналитического лечения ставит большое количество задач клинического, технического и теоретического плана. Обсуждения и дискуссии за круглым столом, посвященные этим проблемам, были обобщены ранее (Firestein, 1980). В целях краткости, эта глава будет касаться обсуждения связи между окончанием анализа и сепарационной

тревогой. В зависимости от «модели» окончания, принимаемой психоаналитиком, меняется

роль, которая отводится сепарационной тревоге в процессе окончания психоанализа. Если

окончание анализа рассматривается как сепарация между анализандом и аналитиком, переживание скорби будет считаться важным компонентом переноса-контрпереноса.

Лично я считаю, что способность анализанда справляться с проработкой скорби, которая

предшествует анализу, сопровождает его и следует за его окончанием, является одним из

важнейших критериев не только окончания анализа, но и самого психоаналитического

процесса. Я так же уверен, что горевание играет важную роль в заключительной фазе

лечения и ее успех или неудача в значительной степени определяют, можно ли считать

анализ законченным или бесконечным.

Окончание анализа у Фрейда

Page 101/142

В разное время на протяжении своей карьеры Фрейд выдвигал несколько критериев

окончания анализа. Первыми были способность пациента любить и работать. Позже, в

соответствии с первой топографической моделью бессознательного, Фрейд определял в

качестве цели лечения осознание пациентом того, что было ранее для него

бессознательным. После введения второй топографии он считал целью анализа достижение

лучшего функционирования Эго в отношении Супер-Эго, Ид и реальности: «Там, где было Ид, должно стать Эго» (Freud, 1933а, p. 80). В «Анализе конечном и бесконечном» Фрейд (Freud, 1937а) рассматривает различные причины непреодолимого сопротивления окончанию

лечения, в частности, кастрационную тревогу у мужчин и зависть к пенису у женщин.

Рассматривая проблему окончания анализа, он немного внимания уделяет работе скорби в

переносе по сравнению с его любимым понятием проработки. Вероятно, Фрейд в то время

еще не владел теорией аффектов, адекватной для рассмотрения различных стадий в

интеграции любви и ненависти, – подобной тем теориям, которые позже были разработаны

Абрахамом и Кляйн. Фрейд полагал, что горевание существует главным образом в отношении

реальности – то есть как способность Эго отсоединиться от утраченного объекта через

принятие реальности утраты, что создает возможность для нового катексиса объекта.

Можно сказать, что в начале истории психоанализа основной его целью было переведение

бессознательных аспектов в сознательное содержание посредством интерпретаций; однако

позднее психоанализ стал уделять основное внимание отношениям анализанда и аналитика

и их трансформациям, что вызвало изменения во взглядах на окончание анализа.

Главные модели окончания

Психоаналитики имеют различные точки зрения на процесс, который происходит в

заключительной стадии анализа. Можно выделить две противоположные точки зрения, одна

из которых сконцентрирована преимущественно на личности анализанда, в то время как

другая рассматривает взаимоотношения анализанда и аналитика. Каждая из этих точек

зрения описывает различные «модели» окончания, однако каждая из них может быть

отнесена к одной из этих двух групп.

Психоаналитики, интересующиеся преимущественно личностью анализанда, стараются

выявить его психологические изменения, которые могут указывать на окончание анализа.

Большинство авторов считают, что само по себе облегчение симптоматики не может служить

достаточно обоснованным критерием и что возрастание способности постигать суть

происходящего и исчезновение инфантильной амнезии являются лучшими индикаторами.

Другие аналитики, особенно принадлежащие к американской школе, подчеркивают важность

«структурных» изменений личности, разрешение внутрипсихических конфликтов и

достижение психического равновесия, с соответствующим уровнем гармоничной адаптации к

реальности и окружению, согласно концепциям Хайнца Хартмана и Анны Фрейд. Ранк (Rank, 1924) считал окончание анализа символом рождения для каждого пациента.

Позже Балинт (Balint, 1952) описывал окончание анализа как «новое начало»: анализанд, пройдя полный курс терапии, чувствует себя возрожденным к новой жизни, и этот новый

старт вызывает у него смешанные чувства печали и надежды. Для других аналитиков анализ

заканчивается тогда, когда исчерпываются конфликты анализанда. Например, Ференци

(Ferenczi, 1927) рассматривал окончание анализа как постепенное и, в сущности, спонтанное:

«Надлежащее окончание анализа… это когда он, так сказать умирает от истощения.

Действительно излеченный пациент медленно, но верно освобождается от анализа» (p. 181).

Page 102/142

Согласно Флурной (Flournoy, 1979), аналитик, действуя в конце анализа от своего имени, а не

от имени отсутствующего фаллического родителя, отказывается играть в отношения

переноса. Заключительная интерпретация может рассматриваться в качестве отказа принять

роль отсутствующего фаллического родителя.

[…] Таким образом, окончание второй ступени анализа соответствует отречению от

эдипальной цели. Аналитик и анализанд – теперь просто два человека, находящиеся в одной

комнате, у которых больше нет ничего общего в психоаналитическом контексте (1979, р.

232–3).

И, наконец, можно упомянуть крайнюю позицию некоторых аналитиков, для которых в конце

анализа аналитик для анализанда

становится никем, поскольку трансферентная связь разрушается с исчезновением аналитика:

«Тогда анализанд понимает, что небеса пусты. и если и есть кто-то, кто знает, так это только

он и никто больше» (Roustang, 1976:61).

Лебовиси (Lebovici, 1980) не согласен с таким исключением аналитика. Как многие другие, он

придерживается противоположной точки зрения, что в конце анализа «психоаналитик далек

от того, чтобы быть никем, фактически становясь личностью», и что в этих аутентичных

взаимоотношениях, которыми становятся аналитические отношения, ни пациент, ни аналитик

больше не нуждаются в неврозе переноса (р. 244).

Я уверен, что даже с прекращением встреч отношения с аналитиком продолжаются, но в

интернализованной форме. Мне кажется, что отстаивание того, что аналитик в конце анализа

становится никем для анализанда, связано с контрпереносным отрицанием реальности

сепарации и депрессивных чувств не только у анализанда, но и у аналитика.

В отличие от этой точки зрения, многие аналитики скорее делают ударение на отношениях

анализанда и аналитика в конце анализа, чем на изменениях личности анализанда. Такие

аналитики считают, что заключительная сепарация от аналитика инициирует процесс

горевания, проработка которого имеет решающее значение. Окончательный разрыв

отношений между двумя участниками аналитической пары является утратой, которая может

быть пережита, и в этом случае она служит углублению инсайта и поддерживает способность

к самоанализу. Во всех отношениях этот вопрос сопоставим с нормальной проработкой

скорби и предполагает, что анализанд становится способен переносить одиночество без

чрезмерной тревоги, отказываясь от ощущения всемогущества и бессмертия, принимая

конечность жизни и грядущее расставание с аналитиком и интернализируя функцию

последнего. Знание, приобретенное благодаря инсайту, будет способствовать уменьшению

тревоги анализанда, и новое понимание себя будет полезно ему во всех последующих

переживаниях. Гринберг (Grinberg, 1980) сформулировал это следующим образом: «Анализ

не заканчивается с расставанием аналитика и анализанда. Заканчиваются только отношения

между ними, открывая путь к новой фазе продолжения процесса через самоанализ» (p. 27).

Проблемы переноса и контрпереноса сложным образом переплетаются при приближении

окончания анализа, с окончанием сталкивается не только анализанд, но и аналитик, переживающий свой процесс горевания. В некоторых случаях патологические защиты

анализанда и чрезмерные проекции могут вызвать ответные контрпереносные реакции

аналитика в форме гнева или отвержения или, напротив, приводят к депрессии до момента

принятия на себя ответственности за скорбь, которую анализанд не может вынести, через

механизм проективной контридентификации (Grinberg, 1980). В таких случаях аналитик может

продлить анализ или, наоборот, по бессознательным причинам окончить его

преждевременно.

Page 103/142

Окончание анализа и скорбь

Следующие авторы обращали внимание на различные аспекты проявления скорби в конце

анализа. Например, Анна Рaйх (Reich, 1950) наблюдала, что окончание анализа содержит

двойной процесс утраты для анализанда: потерю инфантильных объектов переноса и потерю

аналитика, как реального лица, вследствие природы психоаналитического процесса, его

длительности и интимности. Поэтому необходимо определить дату окончания психоанализа

за несколько месяцев вперед, чтобы иметь возможность проработать эти аспекты

скорби/печали.

Способность переносить одиночество является другим важным аспектом окончания анализа.

Андре Грин (Green, 1975), оригинально применяя идею Винникотта в отношении целей

анализа, выразил это в одном из своих типичных запоминающихся высказываний:

«Возможно, единственной целью психоанализа является выработка у анализанда

способности быть в одиночестве (в присутствии аналитика)» (p. 17).

Для Мелани Кляйн существует прямая корреляция между инфантильной депрессивной

позицией, от которой зависит психическая организация, и окончанием психоанализа. Она

полагает, что инфантильная депрессивная позиция преимущественно организована вокруг

переживания утраты при отлучении от груди и окончание психоанализа представляет

воспроизведение отлучения от груди. В статье «Критерии окончания психоанализа» Кляйн

(Klein, 1950) утверждает, что удовлетворительное развитие анализа приводит к ситуации

переживания скорби/печали, которая реактивирует все другие случаи переживания скорби в

жизни анализанда, начиная с прототипического процесса горевания в связи с отлучением от

груди.

Сигал (Segal, 1988) в статье об окончании психоанализа отмечает, что приближение

окончания часто вызывает эффект пробуждения старых тревог и защит, хотя не обязательно

ведет к возврату симптомов. Она приводит пример пациента, особенно чувствительного к

сепарациям во время анализа. В финальной фазе этот пациент столкнулся с чрезвычайно

болезненной для него задачей проработки не только раздельности, но и сепарации с

аналитиком (p. 167), а также c сопровождающими их тревогами и депрессией. За несколько

недель до окончания анализа вновь возникли наиболее примитивные тревоги, и пациент стал

навязчиво думать о смерти и чувствовать, что если существует смерть, то жизнь не стоит

того, чтобы жить. Ханна Сигал спрашивает, готов ли к окончанию психоанализа пациент, который сопротивляется приближению окончания посредством таких тревог. Она считает, что

в данном случае решение было правильным, поскольку критерий окончания анализа, по ее

мнению, – это не выход на поверхность тревог и симптомов, но психическая подвижность, которая дает возможность контейнировать тревоги, даже примитивные, в снах, фантазиях и

аналитических сессиях.

Я могу сказать вполне определенно: критерий окончания анализа, в моем понимании, – это

значительный сдвиг от параноидно-шизоидной позиции, с преобладанием расщепления, проективной идентификации и фрагментации, к депрессивной позиции, с улучшением

способности устанавливать отношения с внутренними и внешними объектами (Segal, 1988, p.

173).

В депрессивной позиции анализанд должен будет справляться с отдельностью, конфликтами

и интеграцией ненависти. Он должен будет вынести утрату и тревогу, интернализировать

хороший опыт, чтобы восстановить хорошие внутренние объекты, так же как и

психоаналитическую функцию самосознания, – так, чтобы учиться на собственном опыте.

Другой частью проработки является принятие перспективы собственной смерти.

Депрессивная позиция никогда не может окончательно разрешиться и колебания существуют

Page 104/142

всю жизнь; основным критерием для Ханны Сигал является степень подвижности и

серьезность возникающих психических расстройств.

Критерии окончания

Многие аналитики рассматривают трансформации сепарационной тревоги на протяжении

курса лечения как один из важнейших клинических критериев развития анализанда в

отношении окончания анализа. Действительно, трудно определить момент, когда можно

считать цели достигнутыми, а анализ – заканчивающимся. Было много разногласий по этому

поводу, и разница мнений показывает, насколько трудно определить соответствующие

критерии для окончания психоанализа (см. библиографию Файрстайн (Firestein, 1980). Можно

вспомнить результаты опроса членов Британского общества, проведенного Гловером перед

Второй мировой войной: он интересовался личным мнением каждого из них по поводу

критериев окончания анализа и в заключение сделал вывод, что ни один критерий в

действительности не отличался от других и момент окончания лечения определялся

клинической интуицией психоаналитика (Glover, 1955).

Рикман (Rickman, 1950) придерживался мнения о том, что невозможно рассматривать

отдельно индивидуальные критерии окончания анализа, что следует принимать во внимание

сочетание критериев, которые в совокупности указывали бы на «момент необратимости», после которого анализанд сможет переносить фрустрации без регрессии к психической

дезинтеграции. Рикман упоминает следующие составные факторы: (1) способность помнить

прошлое и настоящее, избавиться от инфантильной амнезии и проработать эдипов комплекс; (2) способность к гетеросексуальному генитальному удовлетворению; (3) способность

переносить либидинальные фрустрации и лишения без регрессивных защит или тревоги; (4) способность работать и переносить бездействие; (5) способность переносить свои

агрессивные инстинкты и агрессивные инстинкты других без утраты объекта любви и без

чувства вины; и (6) способность проработать скорбь/печаль.

Для Рикмана лучшим ключом к пониманию уровня интеграции, достигнутой анализандом в

процессе лечения, являются переживания во время выходных и отпусков. Перерывы

стимулируют возникновение трансферентных фантазий, и изменения в природе этих

фантазий достоверно отражают изменения в объектных отношениях анализанда. По его

мнению, определение «момента необратимости» такого рода не исключает участия

клинической интуиции психоаналитика в определении времени окончания психоанализа.

Статья Рикмана о важности реакций анализанда на перерывы для оценки изменений на

протяжении лечения проложила путь к глубинным исследованиям связи между

сепарационной тревогой и аналитическим процессом. Либерман (Liberman, 1967), к примеру, считал изменения в содержании фантазий во время выходных важным индикатором того, насколько развивается анализанд. Мы уже упоминали исследование отношений между

содержанием снов во время перерывов в анализе и трансферентных фантазий (Grinberg, 1981). Файрстайн (Firestein, 1980) подчеркивает важность оценки невроза переноса во время

перерывов в анализе, особенно во время отпусков, чтобы оценить способность анализанда к

автономии в отсутствии аналитика.

В случае оценки окончания анализа, а на самом деле – любой оценки аналитической встречи, я разделяю позицию Диаткина (Diatkine, 1988), который считал, что перенос настолько

сложен, что не может быть превращен в некое нормальное состояние: Чтобы оценить важность окончания анализа, оставив в стороне переживания утраты объекта, Page 105/142

которое может возникнуть в связи с решением прекратить регулярные встречи, лучше не

увлекаться чрезмерно абсолютной моделью психической автономности, соответствующей

одному из определений нормальности, поскольку нормальность никогда не может быть

понята (1988, p. 811).

Сепарационная тревога и анализ бесконечный

Хотя и анализанд, и аналитик могут завершить психоанализ, иногда психологические

препятствия делают его бесконечным, и тогда возникает необходимость провести другой

анализ для того, чтобы достичь удовлетворительного окончания, как показал Фрейд в

«Анализе конечном и бесконечном» (Freud, 1937с). Я уверен, что чрезмерная сепарационная

тревога в отношении заключительной сепарации от аналитика является важным фактором

бесконечности среди различных препятствий к окончанию.

Приближение окончания анализа, как мы видели, может вызывать любые виды тревоги, связанной со страхом депрессивной боли и одиночества, в такой мере, что работа

скорби/печали в переносе затрудняется, блокируя таким образом путь к новой фазе анализа, то есть к «самостоятельному продолжению». Психическая боль, которую Бежуа (Begoin, 1989) отделял от тревоги, поскольку она маскирует более глубоко спрятанную боль, так же может

быть источником бесконечности, по его мнению, вследствие риска возникновения ядра

террора, соответствующего угрозе психической смерти. Окончание анализа может также

пробудить тревогу в отношении открытия правды о себе (Grinberg, 1980) или заставить

анализанда отступить перед лицом прогресса – как при негативной терапевтической реакции, которая также может привести к преждевременному окончанию анализа.

При приближении окончания анализа аналитик должен быть готов к наиболее

непредвиденным реакциям; для того, чтобы распознать и интерпретировать их, он должен

использовать свой опыт и применять свою концепцию объектных отношений и переноса в

качестве ориентира.

Я вспоминаю одного анализанда, который до последнего дня отрицал тот факт, что мы

установили дату окончания наших встреч и собираемся расстаться. Однако ему удалось

осознать это лишь тогда, когда у него начался процесс горевания в переносе. Это был

типичный случай отрицания реальности и расщепления Эго, описанный Фрейдом (Freud, 1927е, 1940е [1938]); столкнувшись с невыносимой реальностью сепарации, Эго этого

анализанда расщепилось на две части, одна из которых принимала реальность, а другая

отрицала ее. Поскольку этот удовлетворительный анализ приближался к концу, я видел, что

анализанд, казалось, смирился с предстоящим окончанием, но я смог заметить и то, что на

самом деле он отрицает его. За несколько дней до установленной даты окончания анализа

это отрицание проявилось со всей силой:

До сегодняшнего дня я всегда думал, что вы установили дату окончания анализа только для

того, чтобы проверить меня, что вы в действительности сами не верите в это и что с вашей

стороны это была плохая шутка; я представлял, что в последнюю минуту вы отмените эту

дату… Только сегодня я понял, что все было по-настоящему.

Мы расстались несколько дней спустя, но поскольку мы говорили об этом почти одиннадцать

часов, нам удалось устранить это расщепление и отрицание, которые использовались как

повторение прежних защитных механизмов, реактивированных в конце анализа.

Следует отметить, что страх окончания анализа проявляет себя не только в заключительной

фазе анализа, но фактически присутствует с самого начала. С самого первого контакта

Page 106/142

будущий анализанд может выражать тревогу по поводу окончания анализа: «Если я начну с

вами, я боюсь, что никогда не смогу оставить вас». Аналитик также не может не

интересоваться, начиная с момента первичного интервью, способностью анализанда

справиться с окончанием. Тревога по поводу окончания анализа иногда настолько

интенсивна, что после первоначального контакта человек, собиравшийся пройти анализ, решает не вступать в аналитические отношения, которые должны закончиться, как будто

выражая идею, что жизнь не стоит того, чтобы ее прожить, потому что за ней следует смерть.

Напротив, иногда будущие анализанды обращаются к анализу с намерением успешной

проработки сепарации в конце анализа. У меня были анализанды, которые, осознавая свои

трудности в формировании длительных личных отношений, надеялись, что отношения, которые постепенно будут развиваться со мной, подготовят их к преодолению сепарации при

окончании анализа и помогут прояснить свои проблемы отношений. Каково же значение

«преодоления сепарации»? Это будет предметом заключительной главы.

12. Способность быть в одиночестве, портанс и интеграция психической жизни

– Прощай, – сказал Лис. – Вот мой секрет, он очень прост: зорко одно лишь сердце. Самого

главного глазами не увидишь.

– Самого главного глазами не увидишь, – повторил Маленький Принц, чтобы лучше

запомнить». Антуан де Сент-Экзюпери. «Маленький Принц»

Прирученное одиночество

Обнаружение и узнавание заново в анализе чувств, которые не допускались или были

утрачены в связи с чрезмерной тревогой сепарации и утраты объекта, является одной из

целей анализанда. Речь идет о чувствах автономности и психической свободы, внутренней

силы и целостности, о вере в себя и доверии к людям, способности любить и быть любимым, словом, это весь комплекс чувств, которые характеризуют психическую зрелость. Винникотт

(Winnicott, 1958) охарактеризовал эту совокупность чувств как «способность быть в

одиночестве в присутствии другого» ф. 32). Винникотт различает две формы одиночества на

протяжении развития: примитивную форму в стадии незрелости и более совершенную

форму:

Пребывание в одиночестве в присутствии кого-то может иметь место на очень ранней стадии, когда незрелость Эго естественно уравновешивается Эго-поддержкой матери.

С течением времени человек интроецирует поддерживающую Эго мать и таким образом

обретает способность оставаться в одиночестве без частого обращения к матери или ее

символу (1958, p. 32).

В противовес чувству тревоги, способность переживать одиночество как пополнение

источника энергии – собственного и других людей – появляется тогда, когда

интернализировано присутствие отсутствующего объекта. Этот постепенный процесс

Page 107/142

интернализации является специфическим результатом проработки повторяющегося опыта

сепараций с последующими воссоединениями. На протяжении периода раннего развития, как

и в ходе психоаналитического процесса, следующие одна за другой разлуки с важными

лицами постоянно вызывают страх, что утрата хорошего объекта во внешней реальности

должна привести к утрате хороших объектов внутренней реальности. Угроза этой утраты

пробуждает, согласно Мелани Кляйн, характерные тревоги инфантильной депрессивной

позиции, с сопутствующими ей аффектами печали и горевания по внешним и внутренним

объектам. Только позитивный опыт может создать противовес этому внутреннему

убеждению, что объект утрачен в результате деструктивных фантазий. В психоаналитическом

процессе последовательность переживаний сепарации и последующих воссоединений дает

начало работе скорби, которая проводится посредством тестирования реальности и

подтверждает, что деструктивные фантазии не сбылись, а также укрепляет веру в хорошие

внутренние и внешние объекты. Установление хорошего объекта внутри Эго свидетельствует

о приобретении «силы Эго», достаточной для того, чтобы переносить отсутствие объекта без

чрезмерной тревоги и пережить печаль по поводу неизбежных потерь, встречающихся во

внешней реальности.

Возникновение этого внутреннего чувства было описано Фрейдом; в частности, в случае

маленького мальчика, который боялся темноты и сказал, что почувствовал себя лучше, когда

услышал голос своей тети: «Если кто-то разговаривает, становится светло» (Freud, 1950d, p.

224). Позже, в 1926 году, Фрейд занялся исследованиями условий возникновения тревоги и

отметил, что повторный опыт удовлетворения успокаивает ребенка, унимает его тревогу и

развивает «ностальгический» катексис матери, символа внутреннего чувства безопасности.

Согласно Фрейду, способность горевать по утраченным объектам является фактором, от

которого зависит способность катектировать новые объекты и оценивать их по достоинству.

«Мимолетная ценность, – говорит Фрейд, – это недостаток ценности во времени.

Ограничения в возможности получения наслаждения повышают ценность наслаждения».

Аналогичное развитие постепенно происходит в аналитическом лечении, и мы можем

наблюдать у анализандов эффекты развивающейся интернализации присутствия аналитика в

структуре Эго и в объектных отношениях. Эти изменения соотносятся с установлением

хорошего – что не означает идеализированного – объекта во внутреннем мире в

символической форме и идентификацией с ним, а также с сопутствующей реорганизацией

психической жизни в отношениях с внутренней и внешней реальностью. Разные авторы

используют различную терминологию: приобретение константности объекта (A. Freud, Mahler); ранняя интернализация (Meissner, in: Lax at al., 1986); «способность быть одному в

присутствии другого» (Winnicott, 1958); интеграция психической жизни (Klein, 1963).

Интроекция хорошего объекта как основа интеграции

Ряд факторов способствует интеграции чувства одиночества и делает его переносимым.

Анализ защит и объектных отношений в фантазиях и реальности позволяет анализанду

лучше различать внешнюю и внутреннюю реальность объекта, что снижает его тенденцию

проецировать и улучшает его контакт с психической реальностью. Среди факторов, которые

оказывают влияние на интеграцию, особо важными являются аффективные факторы – такие, например, как синтез любви и ненависти. Именно это обусловливает разницу между

«одиночеством, которое пополняет источник», и «одиночеством, которое разрушает», как

указывает Дольто (Dolto, 1985).

Мелани Кляйн считает, что интеграция является результатом разрешения амбивалентности

между любовью и ненавистью, которая появляется в депрессивной позиции и основана

Page 108/142

всецело на интроекции хорошего объекта. Удовлетворительная интеграция приводит к

смягчению ненависти любовью и ослаблению жестокости деструктивных инстинктов. В статье

«О чувстве одиночества» Кляйн (Klein, 1963) говорит, что чувство одиночества происходит от

переживания безвозвратной утраты, от невосполнимой потери счастья первичных отношений

с матерью. Это чувство одиночества, основанное на параноидно-шизоидной позиции, постепенно ослабевает с установлением депрессивной позиции и развитием психической

интеграции. Однако невозможно достичь полной и постоянной интеграции, и болезненное

чувство одиночества может возникать вновь, когда утрачивается вера в хорошую часть себя

(1963, р. 302–3). Среди внутренних и внешних факторов, которые делают переносимым

чувство одиночества, Кляйн упоминает силу Эго, возникающую из ощущения безопасности

благодаря интернализации хорошего объекта: «Сильное Эго менее подвержено

фрагментации и потому более способно к достижению необходимой степени интеграции и к

установлению хороших ранних отношений с первичным объектом» (1963, р. 309).

Идентификация с хорошим объектом также уменьшает суровость Супер-Эго, и когда

устанавливаются счастливые отношения с первичным объектом, создаются

удовлетворительные условия для того, чтобы давать и получать любовь. Для Кляйн

одиночество, если оно действительно переживается, становится стимулом к объектным

отношениям (р. 311).

Психотические и непсихотические части личности и перенос

На протяжении этой книги я стремился подчеркнуть, что специфические конфликты

сепарации и утраты объекта по своей природе отличны от невротических конфликтов, которые являются символическими. Важность концепции интеграции психической жизни и

наше внимание к степени целостности Эго, которая может быть нарушена в связи с более

или менее выраженной психопатологией, определяется ролью примитивных защитных

механизмов, развивающихся в ответ на этот тип тревоги. Это объясняется тем, что

конфликты, связанные с сепарацией и утратой объекта, сталкивают Эго с реальностью – и

внешней, и внутренней, – которая переживается как невыносимая, и Эго защищает себя от

такого конфликта не только подавлением, но и отрицанием. Как показал Фрейд, отрицание

внутренней и внешней реальности вызывает расщепление самого Эго, которое разделяется

на часть, отрицающую реальность, и часть, ее принимающую. Поскольку конфликт такого

рода воздействует на саму структуру Эго, он разрешается не так, как в случае невротического

конфликта – освобождением от вытеснения. Кляйн (Klein, 1963) подчеркивала это, утверждая, что расщепление важно для безопасности ребенка, но может впоследствии приводить к

фрагментации Эго и к ощущению опасности, если тенденция к интеграции недостаточна.

Возвращаясь к психоаналитическому процессу, в весьма общем и упрощенном виде можно

сказать, что разрешение конфликтов, включающих расщепление Эго и отрицание, происходит

в два этапа: первый этап – это анализ переноса, который вызывает редукцию расщепления, снятие отрицания и анализ амбивалентности любви-ненависти с целью уменьшения

психической фрагментации и укрепления целостности Эго; на втором же этапе, когда

редуцировано расщепление и достигнута лучшая связь между различными частями Эго, эти

конфликты могут быть проанализированы с точки зрения вытеснения их символического

значения.

В клинической практике ситуация неизмеримо сложнее, и представляется трудным быстро

уловить в ней два состояния психического функционирования, которые накладываются друг

на друга в постоянно меняющихся соотношениях: когда превалирует отрицание и

Page 109/142

расщепление в большей или меньшей части Эго, вытеснение имеет перевес в другой.

Определенная структура личности, которая соотносится с конфликтом, вытекающим из

расщепления Эго (Freud, 1940е [1938]), способствовала развитию концепции о психотических

и непсихотических частях личности (Bion, 1957). Эта концепция позволяет понять данный тип

внутрипсихического конфликта и интерпретировать его при воспроизведении в переносе в

отношениях с аналитиком.

На протяжении аналитического процесса и психотические, и непсихотические части

становятся объектом постоянных проекций и интроекций, которые отражают колебания

переноса. Символические интерпретации фантазий переноса позволяют поддерживать

синхронный контакт с обоими уровнями психического функционирования, так что отрицание и

расщепление могут редуцироваться одновременно с отменой вытеснения.

Идея «двоичного переноса», в котором «нарциссический» перенос сосуществует с

«невротическим», при рассмотрении психоаналитического процесса как функции уменьшения

власти маниакальной защиты является чрезвычайно ценной, поскольку дает возможность

принимать во внимание расщепление и отрицание в переносе, с одной стороны, и

вытеснение – с другой, для того, чтобы поддержать развитие тенденций к интеграции Эго и

способствовать «возвращению отрицаемого» (Manzano, 1989). Эти структурные изменения

должны распознаваться и интерпретироваться относительно общего развития

психоаналитического процесса и быстрых, мимолетных изменений, наблюдаемых во время

сессии.

Пример чувства интеграции

Хочу передать мое впечатление о продвижении к интеграции в случае пациентки в

заключительной части анализа, которая прекрасно выражала свои чувства простым языком (

мои размышления приведены в квадратных скобках).

«Долгое время я думала, что это мать и отец повинны в моих трудностях, – говорит

пациентка. – Теперь мне ясно, что и я имею к этому отношение, это труднее, но я могу

смотреть на события и на себя по-другому, потому что я лучше знаю себя, лучше понимаю и

объясняю происходящее».

[Редукция проекции и возвращение спроецированного для пользы Эго приводит к

возникновению чувства персональной ответственности, которое, вероятно, болезненно, но

улучшает отношения с внутренней и внешней реальностью.] Она продолжает: «Я должна

попытаться найти силу внутри себя, и если когда-нибудь я потерплю неудачу, я скажу, что это

моя вина и нечего обвинять других людей, поскольку вы не можете изменить окружение по

своему усмотрению. До сих пор я всегда хотела иметь другое окружение и говорила себе, что

в этом все дело. Но я обнаруживаю, что мое понимание реальности является результатом

моего восприятия: оно принадлежит мне, я являюсь результатом этих внутренних

конфликтов, мной не управляют, моя борьба принадлежит мне, и вовсе не окружение

порождает во мне мои конфликты. Так легче, как будто я лучше вооружена».

[Отказ от всемогущества парадоксальным образом повышает ее эффективность: конфликт

больше не поддерживается представлением, что все возможно, но на основе разграничения

между возможным и невозможным приходит возрастающее понимание наших собственных

ограничений .]

Дальше она говорит: «Меня удивляет, что вы смогли дать мне мой позитивный образ, тогда

Page 110/142

как я безжалостна в отношении себя: вы как будто защищали меня от самой себя и

постепенно

направляли меня к тому, чтобы я видела себя по-другому; это получилось от того, что вы

делали все постепенно; когда я подходила к этому, я готова была принять это; ваши

интерпретации возвращали мне мой позитивный образ, который удивлял меня. Я чувствую, что мне повезло, это могло быть совсем по-иному, очень важен человек, при общении с

которым у тебя появляется другой взгляд на себя. Работа, которую мы здесь проделали, будет определять все остальное: кем я стану позже, мои реакции и объяснения. Я сохраню

все это внутри меня. Когда вы даете мне хороший образ меня, я чувствую себя полнее, я

чувствую, что могу взять ответственность за происходящее, лучше руководить собой, а не

только проецировать вовне то, что мне не нравится; я могу развивать свой внутренний мир и

лучше им управлять.»

[Заметьте, как интеграция связана с интроекцией хорошего, неидеализированного объекта, с

которым происходит идентификация, таким образом укрепляется вера в себя и в других, уменьшается жестокость деструктивных и самодеструктивных инстинктов.] Пациентка

говорит: «Мои страхи еще не исчезли, во время перерыва я все еще боюсь, что не справлюсь

с ними – потеряю контроль над собой и не смогу найти в себе достаточно силы и

здравомыслия; а это нелегко – быть здравомыслящей.»

[Целью анализа является не полное освобождение от тревоги – что было бы воплощением

всемогущества, маниакальным желанием, – но приобретение возрастающей способности

контейнировать тревогу, психическую боль и чувство одиночества.]

«Когда я чувствую внутреннюю пустоту, – продолжает пациентка, – я понимаю, что, наверное, я вела себя так детстве, но теперь я сама веду себя так, и тогда я чувствую, что

идентифицируюсь с моей матерью времен моего детства».

[Она начинает лучше различать прошлое и настоящее: прошлое более не является

разыгрываемым повторением событий бессознательного опыта детства, но становится

воспоминанием, в то время как настоящее принадлежит нам.]

«Я заметила, что неумышленно идентифицируюсь со своей матерью, – продолжает она, – я

думала, что изгнала ее и избавилась от нее, а теперь я открываю, что я идентифицировалась

с ней, что мои тревоги были так же ее тревогами, что мое чувство одиночества было и ее

тоже; она привыкла чувствовать себя исключенной, и я тоже чувствовала себя исключенной».

[Идентификация, которую упоминает анализандка, на самом деле больше является

интроекцией – то есть интернализацией объекта, с которым она сливалась в отщепленной

части Эго (в данном случае она сливалась с матерью: «Я всегда была своей матерью»); уменьшение проекций в пользу возрастающей интернализации постепенно приводит к

лучшей дифференциации между Эго и объектом, что способствует установлению

постэдипальных интроективных идентификаций, характерных для проработки эдипова

конфликта.]

После молчания в конце сессии она говорит: «Я действительно хочу снова стать собой».

Принимая во внимание качество изменений, представляющих фазу интеграции психической

жизни, аспекты которой представлены в этом случае, для демонстрации установления нового

равновесия между Эго и объектами, я представляю понятие «портанс», которое собираюсь

обсудить.

Page 111/142

От сепарационной тревоги к портансу

По мере развития прогресса в анализе, проявления сепарционной тревоги становятся менее

частыми и интенсивными, поскольку развивается и изменяется качество трансферентных

отношений. Среди множества аспектов новых переживаний, возникающих в результате этих

трансформаций, мне хотелось бы обратить внимание на качество портанса внутреннего

объекта, которое можно наблюдать у анализандов, достигших, пусть даже не полностью, стадии психической интеграции и равновесия. Это ощущение портанса воспринимается

анализандом и аналитиком подобно приобретению автономности, связанной с зависимостью, и как утверждение идентичности анализанда, который начинает чувствовать себя

действительно самим собой, предвещая таким образом окончание анализа. Я использую это

качество портанса интернализованного объекта для обозначения приятного ощущения

способности «летать на собственных крыльях», поскольку анализанд чувствует, что приобрел

способность поддерживать себя, что делает его независимым от объекта, в «заботе»

которого он нуждался до этого. Это новые сложные ощущения, в которых радость

смешивается с небольшим страхом, переживанием чувства быть самим собой, знанием, что

можно управлять собой, осознавая свои ограничения во времени и пространстве, и

восприятием приходов и уходов объекта без чрезмерной тревоги. Новизна и удовольствие от

этих переживаний возможности «поддерживать себя» вместо зависимости от объекта

вызывает чувство ликования, которое проявляется так же в определенных снах о

приобретении крыльев или полете, имеющих свойства интеграции, как мы увидим далее.

Однако это ликование имеет и свою теневую сторону; оно связано с печалью, поскольку

содержит понимание, что наша жизнь и жизнь объекта имеет начало и конец, осознание

собственной смерти и преходящего характера объекта, а также понимание, что отношения с

аналитиком тоже закончатся. На мой взгляд, портанс не имеет ничего общего с

всемогуществом или манией.

Чувство успешности «полета на собственных крыльях» возникает легко, и когда оно

замечается анализандом и аналитиком, то воспринимается скорее как нечто само собой

разумеющееся. Вместе с тем, так же как и все жизненные процессы, которые обусловливают

удовлетворительное функционирование, оно воспринимается в момент открытия, а затем

перестает замечаться. Портанс обозначает кульминацию медленного и безгранично сложного

процесса, который трудно уловить, поскольку он принадлежит к категории таких знакомых, но

вместе с тем малоизвестных эмоций. На них ссылался Фрейд, когда писал об «аффективном

состоянии, хотя мы невежественны в том, что есть аффект» (Freud, 1926d:132). Описать

аффект так же трудно, как описать впечатление от музыки или от зрительного восприятия.

Гипотеза о постепенном приобретении чувства портанса в ходе анализа пришла ко мне в

результате ряда наблюдений.

Как каждый аналитик, я наблюдал, что перерывы между встречами анализанда и аналитика, происходящие день за днем, неделя за неделей, во время отпусков, так же как и окончание

анализа, переживаются анализандом как многочисленные примеры случаев, когда аналитик

позволяет анализанду «уйти», и эти случаи имеют двойное значение. С одной стороны, эти

позволения уйти могут восприниматься с тревогой, как многие оставления, и переживаться в

снах как головокружительное падение. С другой стороны, они могут восприниматься как

свидетельство уверенности аналитика в автономности анализанда и в том, что анали-занд

найдет в себе ресурсы, которые, как думает анализанд, есть только у аналитика.

Однажды у меня была пациентка, которая очень сильно реагировала на сепарации

проявлениями отчаяния или ярко выраженными соматическими симптомами. Тем не менее, часто во время последней перед перерывом сессии она прерывала свои возмущенные речи, чтобы сказать мне, что она знает, что уверена в себе и своих возможностях справляться с

Page 112/142

беспокойством во время моего отсутствия. Она выражала, таким образом, весь широкий

спектр аффектов, связанных с депрессивной позицией, проработкой ее бессознательной

вины, чувства благодарности и желания искупления своей вины после атак на меня. И все же

я верил, что оставление для нее означало не только отвержение, но и мою уверенность в ней

и разрешение «лететь на своих крыльях».

Важно подчеркнуть это в интерпретациях, поскольку часто даются интерпретации в терминах

защиты – страха анализанда быть брошенным аналитиком, – а не в плане позитивных чувств, которые приобретаются благодаря этому опыту. Когда анализанд замечает возможность

получить независимость, он иногда отступает назад, опасаясь того, что этот импульс может

быть истолкован аналитиком как желание покинуть его. В этом случае существует риск

смешения чувства независимости от объекта с равнодушием к нему. Может быть, полезно

дать понять анализанду, что приобретение крыльев не означает выбор возможности

обходиться без объекта. В действительности анализанд сохраняет отношения с объектом, но

качество этих отношений меняется: свобода, которую он предоставляет другим, является

символом доверия и условием любви к объекту. В свою очередь, аналитик может

сопротивляться принятию автономии анализанда, но ему часто необходимо выразить в своих

интерпретациях позитивный характер этих импульсов к независимости.

У меня есть вторая причина для постулирования качества портанса. Этой причиной являются

мои наблюдения недостаточности этого качества при многих психопатологических состояниях

и его разрушения при депрессивных состояниях, когда индивид, кажется, утрачивает

способность к самостоятельной поддержке и чувствует возрастающую потребность в

зависимости от внешних и внутренних объектов. Я уверен, что ряд симптомов, описанных как

разрушение Эго, характерных для депрессии, на самом деле имеют отношение к разрушению

портанса, которое, в свою очередь, связано с потерей поддерживающих качеств

интернализованного объекта. Так я рассматриваю симптом подавленности, так называемой

недостаточности «силы воли» – то есть неспособности человека, испытывающего депрессию, взяться за дело и принять определенное направление, поскольку он не знает, кто он и чего он

сам хочет: это разновидность ощущения, выраженного фразой «я чувствую себя аморфной

массой».

В дополнение к психической фрагментации, связанной с расщеплением и разрушением

цементирующей основы, поддерживающей целостность мыслей субъекта, чувство утраты

Эго, вызванное утратой объекта, приводит к исчезновению чувства удерживания и поддержки

на гребне и на спаде волны и появлению чувства нахождения во власти волн.

Описывая меланхолическую подавленность в 1917 году, Фрейд использовал различные

слова для того, чтобы выразить разрушение Эго, характерное для депрессии: некоторые из

этих слов подчеркивают моральное унижение, соответствующее обесцениванию себя и

самокритике

(er erniedrigt sich, переведенное как «он унижает себя» [Freud, p. 247]), в то время как другие

слова больше подчеркивают разрушение Эго, его «низвержение» и истощение (

eine ausserordentliche Herabsetzung seins Ichgef?hls, eine grossartige Ichverarmung [GW 1917e, 10: 431]), и в стандартном издании они истолковываются как «чрезвычайное уменьшение

самоуважения и значительное истощение Эго» [p. 246]). Слова, выбранные Фрейдом в его

родном языке, возможно, более красноречиво, чем английский или французский перевод, передают идею подавленного состояния Эго. На мой взгляд, оправдано провести тонкую

грань между формами унижения Эго, одна из которых соотносится с утратой портанса, в том

смысле, который я придаю этому, а другая – с моральным унижением садизма Супер-Эго, обращенного против Эго.

Page 113/142

У депрессивных лиц атака на внешний и внутренний объекты приводит к разрушению

поддерживающих качеств хорошего объекта – от него отрекаются и лишают той функции, которая характеризует великодушие постэдипального Супер-Эго. Недостаточность

самоподдержки, которая возникает вслед за утратой портанса, вызывает регрессию к

инфантильной зависимости от замещающих объектов. В аналитическом лечении

депрессивные пациенты более, чем другие, нуждаются в том, чтобы чувствовать портанс

аналитика, чтобы излечиться и интернализировать собственную способность к

самостоятельной поддержке.

Вне зависимости от уровня развития или психопатологии анализанд сталкивается с

перемежающимся паттерном сепараций и встреч, происходящих регулярно и постоянно на

протяжении аналитического лечения. Таким способом анализанд может постепенно

интернализировать присутствие аналитика, по модели опыта ребенка, который

интернализирует надежность материнского присутствия через повторение ее исчезновений и

появлений (Freud, 1926d) или в игре с зеркалом, которое представляет мать (Freud, 1920g).

Качество портанса приобретается через аналогичный процесс интернализации, связанный с

поддерживающей способностью аналитика и его надежностью, выраженных, например, в

стабильности аналитического сеттинга. Завершения сессий, перерывы на выходные и

отпуска, происходящие внутри стабильного и продолжающегося сеттинга, часто дают

анализанду ощущение, что он может «поддерживать себя» и разделять с аналитиком

удовольствие от этого открытия.

Теперь я постараюсь описать то, что я считаю природой аффекта портанса, который может

возникнуть в отношениях с анализандом, когда он достигает данной стадии интеграции – а

эта стадия не всегда достигается, – и исследовать его значение с разных точек зрения.

Результат динамического равновесия

Портанс в том значении, в котором я употребляю этот термин, является результатом

динамического равновесия, которое постоянно восстанавливается и никогда не

приобретается раз и навсегда. Я не рассматриваю портанс как статическое равновесие, как

поддержку фундамента, например.

Это может пониматься как чувство уверенности в себе, стабильность и прочность, которую

испытывает человек, в случае удачного приобретения способности переносить

сепарационную тревогу. Напротив, я думаю, что портанс дает человеку динамическое

психическое равновесие, так что он не только властвует над движением, но и работает

вместе в ним, – подобно тому, как тот, кто занимается серфингом, использует энергию волн.

Можно задаться вопросом, какие факторы формируют чувство динамического равновесия, которое лежит в основе чувства портанса? Я уверен, что главным образом деидеализация

объекта и отказ от всемогущества создают благоприятные условия для подвижности

психической жизни, при помощи которой анализанд может обрести собственный портанс.

Именно тогда он осознает свою нестабильность во внутреннем и внешнем мире, которые

постоянно пребывают в движении, понимает свою ранимость и необходимость надеяться на

самого себя, а не только на кого-то другого. В приведенном выше клиническом примере мы

увидели, что пациентка достигла портанса только тогда, когда отказалась от ощущения

всемогущества, осознав свои ограничения. Это позволило ей лучше различать возможное и

невозможное и, таким образом, стать более эффективной.

В статье «Головокружение и объектные отношения» Кинодо (p. Qumodoz, 1990) показала, что

каждая форма головокружения и равновесия, соответствующего ему, находится на

Page 114/142

пересечении неизменного и меняющегося: человек, который избавился от головокружения, чувствует свою безопасность не в статической неподвижности, а в способности двигаться

вместе с постоянно меняющимся потоком жизни, что становится возможным вследствие

деидеализации и отказа от всемогущества.

Поиск динамического равновесия продолжается всю жизнь, поскольку оно никогда не

приобретается окончательно; требуется постоянное внимание, чтобы «чувствовать»

движение и немедленно, в случае необходимости, провести коррекцию, позволяющую

постепенно восстанавливать равновесие, которое, как известно, постоянно находится под

угрозой перемен. Всемогущество представляет собой антипортанс, поскольку приводит к

созданию замороженного образа, а не к движению, обретая неподвижность в идеализации. В

этом отношении всемогущество, которое является маниакальной защитой, кажется мне

проявлением инстинкта смерти, в то время как портанс – проявлением инстинкта жизни.

Обретение себя и ответственность за себя

Портанс в моем понимании является выражением осознания личной ответственности: «Я

чувствую, что теперь могу взять на себя ответственность, лучше управлять собой… а не

только всегда проецировать вовне то, что мне не нравится», – говорил мне анализанд, которого я уже цитировал раньше. Это чувство личной ответственности устанавливается, главным образом, благодаря тому, что человек ощущает себя собственным хозяином и

испытывает ощущение целостности в результате того, что части Эго, рассеянные до этого

«вне Эго» в различных объектах и смешанные с ними, возвращаются в Эго. Проекция частей

Эго, обострявшаяся в борьбе против сепарационной тревоги и утраты объекта, дает начало

не только оскудению Эго, но и бессознательной зависимости от внешних объектов, которые

заставляют субъект чувствовать, что им «манипулируют» другие люди, в то время как

фактически это он манипулирует собой в бессознательных нарциссических фантазиях через

проективную идентификацию.

Поворот вспять тенденции к проецированию и ее замещение противоположной тенденцией –

тенденцией к интернализации (что было наглядно показано в предыдущем примере) подобен

смене механизма всей психической жизни на противоположный: «Долгое время я чувствовал, что во всех моих трудностях виноваты мать и отец или кто-то еще, – говорил анализанд. –

Теперь мне все ясно, и я принимаю свою долю ответственности, это труднее, но теперь я

могу смотреть на события и на себя по-другому». Восстановление в Эго прежде отщепленных

и спроецированных на других частей укрепляет чувство интеграции и принадлежности к себе, и мы далее увидим, как процесс восстановления Эго находит выражение в снах.

Чувство ответственности за себя также модифицирует природу зависимости от других, и

портанс, на мой взгляд, включает связь со «зрелой» зависимостью, в терминологии

Фэйрберна (Fairbairn, 1941), который, как мы помним, противопоставляет «зрелую

зависимость инфантильной» зависимости, поскольку последняя основана на инкорпорации, примитивной идентификации и нарциссизме. Стоит вновь повторить, что автономия и

независимость, характеризующие «зрелую» зависимость и портанс, не означают

освобождение от объекта, что относится к параноидно-шизоидной двойственности

прилипания/убегания в отношениях с объектом: зрелая зависимость предоставляет себе и

объекту свободу приходить и уходить.

Бэйль (Bayle, 1989) так же, как и я, использует в качестве отправной точки понятие портанса в

эдипальном смысле, разделяя при этом элементарные формы защиты объекта, которые он

тоже называет портансом. Он предполагает, что при депрессии нет недостатка в портансе, Page 115/142

что «у депрессивных нет ни в чем недостатка» и что «нарциссический объект ипохондрии

представляется совершенным стабильным партнером» (p. 89). Я согласен, что можно

выделить разные уровни зависимости, однако я оставляю термин портанс для обозначения

движения к интеграции, которая позволяет существовать свободе во взаимозависимости на

высоком уровне развития отношений, и оставляю термин «зависимость» для менее развитых

форм. Обсуждение уровня зависимости заставляет признать, что наш психоаналитический

язык в этом отношении очень беден, поскольку использует только одно слово «зависимость»

для описания такого разнообразия форм связи с объектами.

Интроективная идентификация хорошего, контейнирующего объекта

Характерной чертой портанса является идентификация психического аппарата с хорошим

объектом и его контейнирующими способностями. Во избежание недопонимания я повторяю, что «хороший» объект – это не «идеализированный» объект и что, в частности, хороший

объект может выдерживать критику.

Идентификация с хорошим объектом является условием отказа от защит против сепарации и

утраты объекта, среди которых одной из наиболее важных является идентификация с

идеализированным, всемогущим объектом. Когда хороший объект может быть установлен в

Эго, с развитием и синтезом любви и ненависти в амбивалентности по отношению к объекту, который воспринимается как целостный, устанавливается чувство безопасности, и со

временем оно становится сердцевиной Эго, которое приобретает целостность и силу

посредством доверия, помещенного в хорошие части себя. Следовательно, интроективная

идентификация с хорошим объектом не имеет ничего общего с всемогуществом, это не

означает ощущение себя Богом, это, наоборот, является открытием пути к чему-то хорошему

внутри себя, что обеспечивает поддержку.

Портанс, так сказать, предполагает, что к интроективной идентификации с хорошим объектом

присоединяется идентификация с контейнирующим объектом (в понимании Биона). Идея об

отношениях контейнирующего и контейнируемого существенно расширила понятие «холдинг»

Винникотта, которое он ввел для того, чтобы определить роль матери и «материнской

заботы» в развитии ребенка на первом году жизни и сопоставить ее с определенным видом

поддержки. Брюссель Brousselle, 1989) интересовался проблемой

пространственно-временной основы идентичности и понял, что портанс связан с

«развивающейся непрерывностью» «поддержки» в ситуации, следующей за холдингом, однако не имеющей точной локализации на генетическом уровне» (р. 93). Он позиционировал

это на пересечении, то есть на предпочтительном локусе конденсации. Я полагаю, что

понятие «контейнер-контейнируемое» Биона передает идею развивающейся непрерывности

(диахронического развития во времени) и психического функционирования в данный момент

(синхронное функционирование). Это понятие так же способствует более широкому

пониманию феномена отношений, предоставляя теорию, которая включает не только ранние

отношения матери и ребенка, но и объект отношений, как и теория мышления. Для этого Бион

использует понятие «способность мечтать», предпочитая ее идеям Винникота о материнской

заботе или пространстве иллюзий, поскольку он пытается достичь других уровней

взаимодействий, таких, как предвзятое мнение и понимание, врожденное и приобретенное, фантазии и реальность, фрустрация и удовлетворение, переход от первичных процессов к

вторичным, наличие континуума между наиболее примитивными слоями, в которых вещи

берут свое начало, и наиболее высокоразвитыми уровнями. Он пытается понять, как

устанавливается автономность мышления.

Интроективная идентификация, удовлетворительное действие отношений

Page 116/142

контейнирующего-контейнируемого между матерью и ребенком позволяет позже

интернализовать хороший опыт и создать интроективные идентификации со «счастливой

парой», создаваемой с матерью, чья контейнирующая функция составляет динамическое

вместилище для эмоций ребенка (контейнированных).

Атанассио (Athanassiou, 1986) интересно применяет идеи Биона относительно внимания, которые близки моей идее портанса. Автор подчеркивает роль внимания, которое

«предоставляет» мать ребенку и которое воспринимается ребенком очень конкретно, как

«переноска»: она физически поддерживает его через психическое действие, осуществляет

для него его существование и подтверждает его. Согласно этому автору, «когда бы мать ни

позволяла ребенку уходить, он переживает это как падение, которое ликвидирует его

существование». Потеря материнского внимания может привести к тому, что он отвернется от

матери и лишит ее своего внимания с всемогущей целью отрицания ее существования.

Атанассио считает, что тогда ребенок бросает «настоящий объект» – свою мать, – которой не

удается быть признанной ребенком. Тогда ребенок может искать «ложный объект», который

играет роль фетиша и замещает мать.

Таким способом связующие звенья знания могут быть разрушены в пользу других:

«антизнание» (-С Биона) присутствует как фетиш только для того, чтобы отвлечь внимание и

в конечном счете отрицать, что за отсутствием лежит другое скрытое присутствие

(Athanassiou, 1986:1136).

По-моему, взгляды Атанассио, основанные на концепциях Биона, о роли внимания в ранних

отношениях матери и ребенка помогают объяснить, почему анализанды, которые наиболее

сильно реагируют на перерывы в аналитических встречах, одновременно отрицают

существование сепарационной тревоги, поскольку это было бы равносильно признанию

существования аналитика и отношений с ним: эти анализанды, возможно, переживают

перерывы как многократные потери внимания аналитика, на которые они реагируют

отвлечением внимания от аналитика для того, чтобы аннулировать его существование через

всемогущее отрицание. Нарушение непрерывности воспринимается ими как угроза их

существованию и выживанию. Напротив, анализанды, которые приобретают веру в

надежность аналитика и интегрируют чувство внутренней непрерывности, признают его

значимость. Наблюдается явный парадокс:

именно тогда, когда анализанд может быть самим собой и радоваться этому ощущению, он

больше чувствует важность объекта и может лучше принять определенную зависимость от

аналитика.

В итоге, применяя взгляды Биона относительно портанса, можно сказать следующее: анализанду помогает выносить тревогу, в особенности сепарационную тревогу, то, что

посредством опыта аналитических отношений ему удается не только заново интроецировать

тревогу, модифицированную «способностью аналитика мечтать» (контейнированную), но

иинтроецировать контейнер – то есть контейнирующую функцию аналитика, который может

контейнировать и

думать, так что анализанд, идентифицируясь с аналитиком, может в свою очередь

контейнировать и

думать. Это важнейший шаг на пути обретения способности выносить тревогу

самостоятельно, посредством обретения автономии лицом к лицу с аналитиком.

Портанс, пространство и время

Page 117/142

Сочетание восприятия времени и пространства дает возможность возникновению портанса: представление о времени дает индивиду возможность прийти к согласию не только с

пространством, но и с длительностью, так чтобы создать динамическое равновесие в

объектных отношениях.

Фрейд подчеркивал роль появления представления о времени – неотъемлемый признак

чувства реальности – как шага в развитии способности Эго сталкиваться с тревогой: если

травматическая ситуация может быть трансформирована в менее пугающую опасную

ситуацию, это происходит благодаря приобретению Эго способности к «предчувствию»,

«предвидению», «ожиданию» и «воспоминанию» (Freud, 1926).

Я хочу пояснить, что чувство портанса, в моем понимании, не является прямой

противоположностью сепарационной тревоге и что невозможно просто рассматривать

портанс как его позитивный, а сепарационную тревогу – как его негативный двойник. Такая

позиция была бы редукционистской. Для меня портанс означает синтез и кульминацию

сложных процессов интеграции, которые действуют одновременно, чтобы создать

пространственно-временное психическое пространство взаимоотношений – пространство, природа которого в корне отличается от того, где господствует сепарационная тревога.

Именно создание этого совершенно иного пространства дает возможность появиться и

удовлетворительно функционировать портансу. На уровне сепарационной тревоги

преобладают инстинктивные силы, заставляя анализанда буквально «цепляться» за подъемы

и спады волн отсутствия и присутствия аналитика. Напротив, инстинктивные силы, преобладающие на уровне портанса, дают анализанду возможность стартовать, оторваться

от волн трансферентных отношений и пережить аналитическую встречу в другом

пространстве, которое находится под влиянием других движущих сил. Может ли это быть

иным выражением противопоставления инстинкта смерти и инстинкта жизни?

Французское слово портанс буквально обозначает «подъем»; в физике это определение

силы, которая действует перпендикулярно скорости и поддерживает массу (например, самолет). Скорость, как мы помним, представляет идею перемещения (пространства) во

времени (метры в секунду), и скорость, набранная на поверхности воды, позволяет

серфборду скользить или лодке приподниматься на воде, полностью меняя характер

отношений с жидкой средой. Похожие ощущения переживает ребенок, который отпускает

руку родителя, чтобы идти самостоятельно, или отталкивается от кромки берега, чтобы

плыть. Используя термин портанс в качестве аналогии, я стремился подчеркнуть

возможность приобретения анализандом стабильности лицом к лицу с объектом, использовать его для поддержки, но не полностью полагаясь на него: удаляясь или

приближаясь к объекту, субъект приобретает ощущение существования во времени и

пространстве и чувство поддержки самого себя, которое одновременно делает его партнером

и автономным существом, без переживания тревоги падения или разрушения, характерных

для ранних стадий зависимости. Субъект не теряет своей связи с объектом, не так, как

серфборд без воды, но отношения качественно изменяются и направляются новыми

сочетаниями сил.

Томасси (Tomassi, 1989) отмечал, что термин портанс, который происходит от латинского

ропате, имеет два значения во французском языке. Первое применяется в инженерии для

обозначения максимальной весовой нагрузки конструкции (как, например, арка или

фундамент). Второе значение портанса, которое упоминалось выше, означает вертикальный

подъем в аэродинамике или гидродинамике1.

Хотя я отдаю предпочтение определению портанса

Page 118/142

в динамических, а не статических терминах, комментарий Томасси является ценным, поскольку обращает внимание на два комплементарных аспекта концепции, применяемых в

качестве аналогии в психоанализе. Динамический аспект подчеркивает способность Эго

поддерживать себя независимо от объекта, а структурный аспект обозначает способность Эго

переносить сепарационную тревогу без расщепления.

Как уже говорилось, понятие портанса кажется мне в сущности соответствующим

психоаналитическим понятиям пространства и времени. Это пространство не является

реальным, оно представляет собой интернализированную пространственно-временную

репрезентацию. Оно находит отражение в четырех измерениях психического пространства, описанного Мельтцером (Meltzer, 1975), это представление, которое появляется в сознании

после стадии двухмерного (связанного с адгезивной идентификацией) и трехмерного

(связанного с проективной идентификацией, которую нужно представить «внутри» объекта, чтобы проникнуть внутрь его) пространства. Мельтцер так же подчеркивает, что

четырехмерное пространство делает возможной появление нового типа идентификации, описанной Фрейдом (Freud, 1923b) и впоследствии получившей название «интроективной

идентификации» (хотя это не термин Фрейда). В этом виде идентификации субъект

предоставляет объекту право/возможность быть свободным во времени, признавая разницу

между поколениями, и дает ему свободу приходить и уходить в пространстве, поскольку

отказывается от обладания им и признает его независимость. В контексте эдипальной

ситуации субъект становится самим собой и видит объект таким, каков он есть.

Пространство эдипальной триангуляции

Я полагаю, что существуют тесные взаимоотношения между интернализацией портанса

и приобретением чувства идентичности и автономии, с одной стороны, и созданием

психического пространства объектных отношений, которые устанавливаются вместе с

эдиповым комплексом и позволяют разрешить этот комплекс, с другой.

На самом деле мне кажется, что эдипов комплекс может быть разрешен при условии, что

ситуация в целом и вовлеченные в нее объекты прояснятся в пространстве и времени

подобно тому, как расплывчатый образ постепенно становится более ясным благодаря

фокусировке: восприятие объектов, отличных от Эго, и различий между полами и

поколениями инициирует процесс горевания, который формирует нашу идентичность и

устанавливает пост-эдипальные интроективные идентификации.

Это формирует «чувство реальности». Портанс возникает тогда, когда объект символически

интернализован и, как мне кажется, является атрибутом доверия к хорошим объектам.

Поэтому я считаю, что портанс принадлежит к высокоразвитым уровням интеграции.

Для большей точности, я думаю, важно разграничивать понятие портанса от других близких

понятий, авторы которых соотносят их с диадическими отношениями. Это применимо, в

частности, в отношении понятий «холдинг» Винникота и «базисный дефект» Балинта, которые эксплицитно относятся авторами к отношениям между двумя лицами, ребенком и

матерью, исключающими отца. Принимая многие концепции Винникота, Грин много раз

подчеркивает раннее появление пространства триангуляции. Например, он отмечал в 1979

году, что внутренний объект «в той мере, в какой он является хорошим объектом, может

использоваться как утешающий и успокаивающий объект, “объект, обеспечивающий холдинг”, в понимании Винникота», в союзе матери и ребенка. Тем не менее, отец уже присутствует

даже до того, как ребенок начинает осознавать, что он является третьим: Page 119/142

Ребенок становится объектом объекта в иллюзорных отношениях союза матери и ребенка до

тех пор, пока эта иллюзия не рухнет при осознании третьего лица, представленного отцом.

Отец всегда был. Но он присутствовал только

in absentia, в сознании матери (Green, 1979, p. 57).

Действие портанса видится мне в контексте отношений трех человек или триангулярных

взаимоотношений, либо уже обозначенных в раннем эдиповом комплексе с частичными

объектами, либо полностью развившихся в эдиповом комплексе с целостными объектами. Я

уверен, что качество портанса появляется при установлении первых объектных отношений и

рано, возможно с самого начала, начинает зависеть от фантазийных отношений матери с

отцом, поскольку, я думаю, роль отца проявляется значительно раньше, чем это было

принято считать до сих пор. Многие аналитики подчеркивали и продолжают подчеркивать, что

матери необходимо чувствовать себя в контейнер-контейнируемых отношениях с отцом для

того, чтобы выполнять материнские функции, при наличии двух родителей у ребенка

создается базис, на котором впоследствии развиваются фантазии первичной сцены с

хорошими объектами.

Сны, портанс и контрперенос

В «Интерпретации сновидений» Фрейд (Freud, 1900) упоминал типичные сны о полете, плавании, падении или скольжении по воде. Он указывал, что сны о полетах, скольжении по

воде или плавании обычно приятны, в то время как сны о падении сопровождаются тревогой.

Все эти сны воспроизводят впечатления детства. «Нет ни одного дяди, который не показывал

бы ребенку, как летать по комнате на его распростертых руках». Фрейд замечает, что дети с

восторгом воспринимают такой опыт и не устают просить о его повторении. «Спустя годы они

повторяют это во сне, но так как в этих снах больше нет поддерживающих рук, они скользят

или падают без поддержки». Фрейд говорил, что трудно объяснить эти сны в силу недостатка

материала, отмечая при этом, что тактильные и двигательные ощущения, которые они

«немедленно вызывают в памяти, подтверждают, что у них существует какая-то психическая

основа». Поскольку значение сновидений о полетах и обретении крыльев может существенно

варьировать, сны должны интерпретироваться в соответствии с контекстом. Часто они

содержат всемогущие и маниакальные сексуальные фантазии, но могут означать портанс и

выражать смесь удовольствия и страха, сопровождающих переживание способности летать

на собственных крыльях.

Думаю, в этом случае для аналитика очень важно дать позитивную интерпретацию

интернализации портанса. Кроме всего прочего, страх, сопровождающий удовольствие, соответствует обоснованной тревоге анализанда по поводу ухода от объекта, чтобы принять

участие в новом опыте. В той мере, в которой обретение крыльев может рассматриваться как

потеря интереса к объекту, анализанд может чувствовать вину по отношению к аналитику.

Бессознательная вина анализанда может блокировать развитие функции портанса и

удерживать его в ситуации зависимости и слияния с объектом.

Мне приходилось часто наблюдать появление подобных снов на определенных стадиях

анализа, связанных с фазами интеграции ощущений, присущих портансу, когда анализанд

приобретает способность быть самим собой и «летать на своих крыльях».

В качестве иллюстрации приведу материал из анализа пациентки, которая до начала этой

фазы была очень зависима. Она раскрыла потенциальную возможность самостоятельно

мыслить, и это последовательно проявилось в ее снах. Эта пациентка никогда не могла

решить, чего же она сама хочет, и делала все возможное, чтобы понять, что другие люди

Page 120/142

думали бы или делали бы на ее месте. В переносе ее усилия были направлены в большей

мере на то, чтобы цепляться за меня и мои мысли, чем общаться со мной: с этой целью она

использовала различные уловки и хитрости, чтобы узнать, что бы я думал или говорил, будь

я на ее месте. Перерывы, особенно в начале, переживались мучительно, и такая форма

зависимости была существенным препятствием в ее жизни.

После длительной аналитической работы она вступила в период значительных изменений, и

я отметил, что она начала самостоятельно думать и развивать свои креативные способности.

У меня было ощущение, что она постепенно приобретает чувство идентичности и может

теперь больше полагаться на себя; иными словами, она, употребляя мою терминологию, интернализировала поддерживающую функцию объекта.

В одном из снов она крепко держалась за стену высокого дома, такого старого, что он готов

был вот-вот разрушиться. Она должна была решиться и разжать руки, потому что не могла

больше цепляться за стену и не могла попасть внутрь. Внезапно она заметила, что внутри

дома, который казался ей пустым, живет его владелец, который помог ей проникнуть внутрь

невредимой.

После этого сна, иллюстрировавшего ее тенденцию цепляться в переносе за двухмерное

пространство (адгезивная идентификация), и последующего открытия пространства, в

котором есть внутренняя и внешняя части, то есть трехмерного пространства (проективная

идентификация),

пациентке приснился другой сон, в котором она поранила птицу, не способную улететь.

В силу причин, которые я не имею возможности здесь объяснить, этот сон был связан с ее

ненавистью к брату и последующим чувством вины, обращенным против себя в форме

самообвинения и создавшим препятствия к тому, чтобы «летать на своих крыльях». Была и

агрессивная составная часть, которая стояла на пути создания символического пространства.

Интерпретация ее либидинальных и агрессивных инстинктов вызвала изменение в ее

чувствах к объектам и способствовала развитию доверия, что нашло отражение в ее сне: В этот раз она сидела на кресельном подъемнике рядом с мужчиной, и у каждого было свое

место. Несмотря на высоту, у нее не было ощущения головокружения, и она хорошо

чувствовала себя. Не коленях у нее была карта, и она могла видеть, где она и в каком

направлении движется.

Этот сон не кажется мне связанным с всемогуществом, поскольку в ассоциациях наличие

каната представляло признание зависимости, используемой ради большей свободы.

Я уверен, что сны об отправлении, полете или обретении крыльев, в которых есть и

собственный багаж, могут быть включены в ряд снов, типичных для моментов интеграции

портанса. Для меня чувство идентичности, исходящее из интеграции и сопровождающее

ощущение портанса, возникает в результате того, что важнейшие части Эго собираются

воедино и непрерывно реорганизуются в объединенном Эго или в Эго, находящемся в

постоянном стремлении к объединению. До тех пор, пока важнейшие части Эго остаются

отщепленными и смешанными с объектами, на которые они спроецированы, Эго остается

выведенным из равновесия. Во время анализа мы можем ощущать, как Эго приобретает

равновесие, когда анализанд заново открывает важнейшие свои стороны, принимает и

делает их своими и в то же время становится способным отсоединиться от важных своих

сторон, которые оставались связанными с объектами (Grinberg, 1964). Таким образом

происходит одновременное

возвращение важных аспектов Эго, которые были прежде «потеряны», в частности, через

использование механизмов расщепления и проекции (на внешние объекты, внутренние

объекты или части тела, рассматриваемые как объекты), постоянная

Page 121/142

реорганизация этих вновь открытых аспектов Эго в объединенное Эго и возникает готовность

отказаться забирать все себе.

Этот процесс проработки и горевания бывает часто представлен в сновидениях, где

анализанд должен успеть на поезд или самолет и сортирует вещи, выбирая из них те, которые можно оставить. В этих случаях поезд или самолет могут представлять Эго, способное контейнировать, в то время как багаж представляет разбросанные части Эго, которые должны быть рассортированы: некоторые их них должны быть оставлены

(печаль/скорбь по утраченным частям Эго), в то время как другие, которые воспринимаются

как важные, берутся с собой в путешествие (контейнированы). Фантазийный материал этих

снов предоставляет нам ценную информацию относительно того, что является

бессознательно важным для Эго и что связывает его с объектами. В зависимости от

контекста сна (ассоциации, фаза анализа и т. д.) это дает нам впечатление о его качестве

(всемогущество, интеграция и прочее) и позволяет нам давать правильные интерпретации: к

примеру, если анализанд видит во сне, что не может взять какой-то багаж с собой, это, вероятно, означает, что он не способен отказаться от определенных частей себя, остающихся привязанными к его объектам, и что в этом случае недостаточно сильны чувства

интеграции, идентичности и портанса. Такой тип сновидений часто говорит нам о скрытых

аспектах Эго, которые остаются привязанными к объектам, составляя «нарциссические

соединения», которые нелегко разъединить и которые стоят на пути к интеграции и портансу

(Athanassiou, 1989).

Наконец, хочу упомянуть определенный тип сновидений, которые могут часто пугать

анализандов и аналитиков своим содержанием: это поворот назад, а не продвижение вперед, показательное для тенденций к интеграции. Я назвал эти сновидения «сны, которые

переворачивают страницу» (J-M. Quinodoz, 1987), чтобы обратить внимание, что

интерпретация должна подчеркивать их позитивную сторону. Когда принимается во внимание

тотальность ситуации переноса, мы понимаем, что пугающее содержание соответствует

фантазиям, которые до этого отыгрывались и не были символизированы и смогли быть

представлены во сне только после того, как однажды анализанд осознал их, прекратив

отыгрывать, и интегрировал их в психическую жизнь.

Например, анализанд собирается сесть в поезд или самолет и с сильнейшей тревогой

обнаруживает, что не может взять багаж с собой. Анализанд может быть очень напуган

регрессивным содержанием сновидения (ощущение, что его не отпускают) и может быть

удивлен таким тревожным сновидением как раз в момент появления признаков автономии в

его жизни: «Я не смог уехать», – говорит обеспокоенный анализанд. «Неужели я все там же?»

Он может испытывать тревогу, и если аналитик не уделяет должного внимания контексту

лечения, он может начать толковать регрессивные аспекты сновидения, делая вывод о том, что анализанд регрессирует и таким образом подвергается опасности проективной

контридентификации (Grinberg, 1962). Только рассматривая аналитическую ситуацию в целом

– сновидение, ассоциации, фазу переноса, ход сессии и так далее, – можно правильно понять

сновидение и провести разграничение между регрессивными тенденциями и стремлением к

интеграции. На мой взгляд, для аналитика важно понимать и интерпретировать в позитивном

ключе сны с регрессивным содержанием, сопровождающиеся тревогой, которые анализанд

видит в период прогресса. Это необходимо не только для того, чтобы избежать регрессии, но

и для того, чтобы подчеркнуть, что анализанду удалось репрезентировать в этом сновидении

те свои аспекты, которые раньше не были символизированы, и сделать ударение на процессе

психической интеграции, которая идет полным ходом.

Хотя чувство портанса никогда не приобретается раз и навсегда, тем не менее, это признак

того, что анализанд приручил одиночество и стал способен отделиться от аналитика с

чувством единства и открытой заново личной идентичности.

Page 122/142

Примечание

1. Французский термин

портанс, имеющий тонкие образные ассоциации, сопровождающие его буквальное значение, не имеет прямых эквивалентов в других языках, кроме, итальянского (portanza).

Резюме и выводы

Почему я написал эту книгу

Можно выделить несколько причин, по которым я решил написать эту книгу. Мне хотелось

поделиться своим прошлым и настоящим опытом психоаналитика, ежедневно

сталкивающегося с рядом чувств, которые придают смысл аналитическим отношениям.

Другое соображение относилось к тому, что такая книга может удовлетворить существующий

запрос, поскольку, как мне было известно, не было работы, в которой бы четко излагались

различные психоаналитические точки зрения на этот важнейший аспект психоаналитического

процесса.

Я убежден, что эта работа может заинтересовать всех, кто обращается в своей практике к

психоаналитическим размышлениям, например – психотерапевтов, которым так же

приходится сталкиваться с феноменом сепарационной тревоги в индивидуальной и групповой

психотерапии. И в заключение я обращаюсь ко всем, кому приходилось иметь дело с

тревогой, вызванной одиночеством и переживанием печали/горя, чтобы рассказать им о том, что предлагает терапевтический сеттинг психоанализа. Клинические примеры предназначены

не только для того, чтобы продемонстрировать психоаналитикам сочетание теории и

практики, но и для того, чтобы создать понимание у тех, кто вообще не знаком или мало

знаком с психоаналитическими концепциями, предложив им реалистичный взгляд на то, что

происходит между анализандом и аналитиком в тех случаях, где возможна такая

эффективная эволюция.

Очень трудно выразить словами результат трансформаций, которые мы наблюдаем в

психоаналитической терапии и которые, в конечном счете, побуждают анализанда думать об

окончании анализа, поскольку он чувствует себя способным покинуть аналитика и

продолжить самостоятельный путь. Винникоту удалось хорошо передать эту идею, отмечая, что способность «быть в одиночестве в присутствии другого» является важнейшим

компонентом психической зрелости (Winnicott, 1958). Изменения в переживании одиночества

действительно являются барометром эмоционального развития и доступного уровня

психической интеграции в течение психического развития индивида и в процессе

психоанализа, как показано Мелани Кляйн (Klein, 1963). Тем не менее, многие другие

факторы должны приниматься во внимание, если мы хотим понять и повлиять на сложные

механизмы, лежащие в основе изменений, наблюдаемых в терапии.

Аналитическая ситуация позволяет анализанду заново открыть свой эмоциональный опыт, Page 123/142

который он пережил с важными фигурами его детства, через воспроизведение и

воспоминание их в трансферентных отношениях с личностью аналитика. В переносе

анали-занд оживляет тревоги сепарации и одиночества, особенно в конце сессий, во время

выходных, отпусков и при приближении окончания анализа. В то же время интерпретации

аналитиком переноса будут стимулировать анализанда к проработке этих переживаний, чтобы они могли принести ему пользу. Чередование встреч и расставаний является

базисным аспектом трансферентной связи. Именно поэтому многие аналитики считают, что

психоаналитический процесс, рассматриваемый с точки зрения проработки тревоги

сепарации и утраты объекта в переносе, создает условия, благодаря которым анализанд

приобретает способность переживать структурирующее чувство одиночества. В этом случае

возможность справиться с окончанием анализа является выражением способности

самостоятельно управлять своей жизнью, создавая при этом коммуникативные связи с

другими и с самим собой.

Если мы хотим пойти дальше, за пределы дескриптивного подхода к наблюдаемым нами

психическим феноменам, мы должны обратиться к истинно психоаналитическим моделям

понимания, чтобы сделать наши интерпретации эффективными, ведущими к глубоким

изменениям в отношениях наших анализандов. Поскольку большая доля этих изменений не

минует сознательное восприятие вовлеченного человека, только с помощью такого метода

исследования бессознательного, как психоанализ, можно пытаться найти разрешение этих

бессознательных феноменов таким образом, чтобы они могли быть трансформированы.

Вызывает удивление то, что так мало опубликовано работ, посвященных именно клиническим

проявлениям сепарационной тревоги. Парадоксально, что столь широко распространенное

явление обсуждается относительно редко. Я предполагаю, что это часть общей тенденции

принимать знакомое как должное: с этой точки зрения проявления тревоги сепарации и

утраты объекта настолько часты, что легко проходят незамеченными, являясь неотъемлемой

составляющей нашей повседневной работы. В то же время существует большое количество

психоаналитических публикаций относительно различных индивидуальных аспектов

переживания расставаний, которые ведут к изменениям, наблюдаемым в психоаналитической

терапии. Я понял, что любая попытка перечисления работ, составивших вклад в разработку

этой проблематики, могла бы перерасти в утомительное энциклопедическое перечисление, что и заставило меня ограничиться критическим представлением теорий, составляющих

модели понимания тревоги сепарации и утраты объекта в основных психоаналитических

школах. Другие взгляды включены в обсуждение, но не представлены систематически.

Соответствующие ссылки приведены в указателе и библиографии.

Структура книги

Книга разделена на четыре части: (1) введение, центрированное на клиническом примере; (2) критическое представление основных психоаналитических моделей понимания феноменов, наблюдающихся в клинической практике; (3) описание моих подходов к интерпретации

феномена сепарационной тревоги в трансферентных отношениях и следующее за ней (4) обсуждение моих собственных гипотез.

После напоминания об универсальности присущих человеческим существам чувств, связанных с расставанием и одиночеством, я показал, что эти аффекты могут сопровождать

многие различные психопатологические состояния и вызывать более или менее выраженные

психические симптомы и расстройства. Существует мнение, что проблемы сепарации, утраты

объекта и горевания просто являются реальными конфликтами и поэтому выпадают из

доступной анализу области. Тем не менее, как и многие аналитики сегодня, я рассматриваю

Page 124/142

их как психические конфликты, которые доступны анализу. Кроме того, аффекты, связанные с

сепарационной тревогой, работой печали/скорби и одиночеством, не только соотносятся с

внешней реальностью, но и находятся в самом сердце психической жизни – там, где

соединяются фантазии и реальность, прошлое и настоящее, бессознательное и

сознательное, – и поэтому они могут быть пережиты и проработаны в аналитических

отношениях. Чтобы проиллюстрировать мой довод, я описываю прогресс в лечении моей

пациентки, с детства страдавшей от чрезмерной сепарационной тревоги, показывая ее

проявления до момента, когда, в конечном счете, они были проработаны в разрешении

эдипова комплекса.

Я посчитал важным начать с клинического примера, поскольку опыт встреч с

психоаналитиками убедил меня в том, что общий психоаналитический язык может быть

найден на основе наших с анализандами наблюдений и что расхождения в теоретических

дискуссиях появляются только тогда, когда выходят за пределы области клинического опыта.

Этот пример позволяет мне поставить ряд вопросов, возникающих перед аналитиками, относительно важности превратностей тревоги сепарации и утраты объекта не только на

протяжении курса психоанализа, но и в ходе нормального психического развития, с которым

психоаналитический процесс имеет некоторое сходство. В известном смысле, наблюдая

изменения, возникающие в объектных отношениях, мы замечаем, что анализанд переходит

от отношений, в которых он едва различает или совсем не различает себя и других

(нарциссизм), к восприятию других людей как отличающихся от себя, отдельных, имеющих

определенную сексуальную идентичность (объектные отношения). В этом переходе от

нарциссизма к лучше организованным объектным отношениям мы находим, что проработка

сепарационной тревоги и дифференциация играют центральную роль. Как еще мы могли бы

объяснить этот переход и способствовать изменениям посредством наших интерпретаций?

Это основной вопрос, с которым мы сталкиваемся, и я представил, начиная с самых ранних, попытки некоторых психоаналитических школ найти ответы на этот вопрос. Эти изменения

могут быть поняты в условиях классического психоаналитического сеттинга, рекомендованного, вслед за Фрейдом, Международной психоаналитической ассоциацией

(International Psychoanalytical Association, 1983) для установления общепринятой

психоаналитической практики в качестве базиса теоретических гипотез, лежащих в основе

наших интерпретаций.

Во второй части книги я обсуждаю место тревоги сепарации и утраты объекта в основных

психоаналитических теориях, начиная с работ Фрейда. Этот обзор ясно показывает, насколько далеко продвинулось психоаналитическое знание, особенно с 1920–1930 годов. Со

времени Фрейда не возникло ни одной революционной идеи, которая, как это иногда

утверждается, сделала бы психоаналитическую терапию устаревшей или «несовременной».

Ее основы (концепция бессознательного, центральная роль инфантильной сексуальности, эдипов комплекс и повторение переживаний детства в переносе) остались неизменными. В то

же время, с годами, психоаналитическая теория, техника и практика обогатились многими

инновациями, которые расширили область применения и существенно углубили

эмоциональное измерение в психоаналитическом лечении.

В третьей части книги я подробно останавливаюсь на различных аспектах проявлений

тревоги сепарации и утраты объекта в переносе, в частности, на их связи с психической

болью, негативной терапевтической реакцией и отыгрыванием, подробно описывая мои

способы интерпретации, сформированные под влиянием не только идей Фрейда, но и

Мелани Кляйн и ее последователей. В четвертой части я развиваю собственную гипотезу о

чувстве портанса, которое является признаком процесса интеграции психической жизни и

отношений.

Частые контакты между психоаналитиками сегодня ставят нас перед фактом наличия многих

течений в современном психоаналитическом знании с отличающимися друг от друга

Page 125/142

концепциями, варьирующими в зависимости от региона и школы. Мне кажется важным

понять, что сейчас распространены различные психоаналитические модели, которые не

всегда могут быть легко совмещены, и необходимо с уважением относиться к мыслям других, чтобы извлечь из них пользу и избежать путаницы при попытке соединить их в единое целое.

В заключение, принимая во внимание богатство и разнообразие существующих на сегодня

психоаналитических идей, хочется сказать, что для каждого психоаналитика, желающего

осуществить собственный синтез, как никогда важно найти свой путь среди существующих

школ, многие из которых являются оригинальными. Это захватывающее дело, требующее

бесконечного процесса познания и способности снова и снова задавать себе вопросы.

От сепарационной тревоги к приручению одиночества

Что может предложить психоанализ тем, для кого одиночество является кошмаром? Это

насущный вопрос, когда становится ясным, что наша жизнь представляет собой череду

постоянных расставаний, каждое из которых может реактивировать чувство одиночества.

Если одиночество переживается как кошмар, тогда и жизнь как целое терпит крушение.

В этой книге мне хотелось показать, что с помощью психоанализа чувство одиночества, переживаемое некоторыми людьми как катастрофа, может качественно измениться и быть

приручено. Переживание чувства одиночества в психоаналитическом процессе не только

позволяет анализанду лучше переносить его, но и дает возможность раскрыть его

потенциальные возможности и богатства. Тогда одиночество может переживаться как

дающее жизнь, становясь источником личной креативности и стимулом эмоциональных

отношений.

Одиночество может стать живительным, когда недоверие и тревога, порождаемые

неизбежной скоротечностью нашего собственного существования и жизни наших близких, может быть преодолено в пользу доверия, когда любовь становится сильнее ненависти.

Парадоксально, но осознание и понимание наших ограничений дает возможность извлечь из

них реальную пользу: мы можем с должным уважением относиться к бесконечной ценности

каждого существа, особенно потому, что все так мимолетно, и сполна наслаждаться каждым

мгновением жизни, поскольку оно неповторимо. Поэтому для тех, кому представляется, что

жить не стоит потому, что она имеет конец, аналитическая встреча является вызовом –

вызовом жизни небытию.

С другой точки зрения, прирученное одиночество может стать источником личной

креативности, когда нам удается быть в контакте с тем, что является в нас наиболее

загадочным и истинным, – но для этого мы должны быть способны видеть новое, ведь мы

постоянно изменяемся. Таким образом, одиночество, креативность и чувство идентичности

неразрывно связаны и находятся в состоянии постоянного изменения и взаимной

обусловленности: одиночество важно для восполнения наших истоков, это восполнение, в

свою очередь, ответственно за уникальный характер того, что мы производим, а креативность

выражает нашу идентичность – то есть истинную природу Эго. Вся созидательная жизнь, движение которой постоянно обновляется и никогда не завершается раз и навсегда, – это, как

я представляю, отражение Эго: а именно суть процесса становления, постоянно ищущего

свою идентичность. Некоторым могут казаться скучными эти нескончаемые поиски, другие

могут открыть в этом волнующий смысл жизни, поскольку человек никогда не заканчивает

«становиться тем, кто он есть».

До тех пор, пока одиночество основано на недоверии и враждебности, оно ведет к изоляции и

уходу в себя; это одиночество в железной башне. Прирученное одиночество становится

Page 126/142

стимулом к познанию себя и других, призывом к общению с другими на более аутентичном

уровне. Поэтому я постарался уделить как можно больше места взглядам других

психоаналитиков, считая, что оригинальность каждого выигрывает от мыслей других и вносит

свой вклад в сокровищницу психоанализа. Таким образом, я переживаю свое одиночество как

психоаналитик в присутствии других.

Одиночество – не то, что заставляет отказываться от отношений с другими. Напротив, оно

позволяет каждому индивиду познать собственные границы, а соприкосновение с

самобытностью других придает ценность и незаменимость каждому человеку. Ценность

объекта и субъекта происходит из уникальности каждого из них; ее порождает их

одиночество.

Литература

Abraham K. (1919), «Les n?vroses du dimanche»: Remarques sur la communication de Ferenczi, in OEuvres compl?tes, t. 2, Paris, Payot, 1966, p. 90–91.

Abraham K. (1924), Esquisse d’une histoire du developpement de la libido basee sur la psychanalyse des troubles mentaux, in

OEuvres completes, t. 2, Paris, Payot, 1966, p. 255–313.

Abraham N. et Torok M. (1975), L’objet perdu – moi,

Rev. fran?, de Psychanal., 39, 409–426.

Andr?oli A. (1989), «Le Moi et son objet narcissique», Rapport au XLVIIIe Congres des Psychanalystes de Langue fran?aise des Pays romans (Geneve, 1988), Rev. fran?, de Psychanal., LIII, 151–196.

Anzieu D. (1974), Le moi-peau,

NRP, 9, 195–208.

Association psychanalytique internationale (1983), Normes et criteres d’admission et de qualification au titre de membre de l’API,

Lettre d’information de l’API, vol. XV, 3, 4;

Brochure de l’API, Londres, Publications de l’API, 1987, 13–14.

Association psychanalytique internationale (1985), Les qualifications minima requises par l’API pour acquerir le statut d’ analyste de formation et pour conserver cette fonction, Lettre d’information de l’ API, vol. XVII, 3, 4; Brochure de l’API, Londres, Publications de l’API, 1987,15–16.

Athanassiou C. (1986), Deni et connaissance,

Rev. fran?, de Psychanal., 4, 1125–1144.

Page 127/142

Balint M. (1952), Le renouveau et les syndromes paranoide et depressif, in Amour primaire et technique psychanalytique, Paris, Payot, 1972, p. 260–271.

Balint M. (1968),

Le defaut fondamental, Paris, Payot, 1971.

Balint M. et E. (1959),

Les voies de la regression, Paris, Payot, 1972.

Baranger W. (1980), Validez del concepto de objeto en la obra de Melanie Klein, in W. Baranger et coll.,

Aportaciones al concepto de objeto en psicoanalisis, Buenos Aires, Ed. Amorrortu.

Baranger M., Baranger W. et Mom M. (1988), The infantile psychic trauma from us to Freud: pure trauma, retroactivity and reconstruction,

Int. J. of Psycho-Anal., 69, 113–128.

Bayle G. (1989), Discontinuites et portances,

Rev. fran?, de Psychanal., LIII, 87–91.

B?goin J. (1984), Presentation: quelques reperes sur l’evolution du concept d’identification, Rev. fran?, de Psychanal., 2, 483–490.

B?goin J. (1989), «Introduction a la notion de souffran?e psychique: le desespoir d’etre», Rapport au XLVIIIe Congres des Psychanalystes de Langue fran?aise des Pays romans (Geneve, 1988), Rev. fran?, de Psychanal., LIII, 457–469.

B?goin J. et F. (1981), Reaction therapeutique negative, envie et angoisse catastrophique, Bulletin FEP, 16, 2-16.

Bick E. (1968), The experience of the skin in early object-relations, Int.

J. of Psycho-Anal., 49, 484–486.

Bion W. R. (1957), Differentiation des personnalites psychotiques et non psychotiques, in Reflexion faite, Paris, puf, 1983, p. 51–73.

Bion W. R. (1962b),

Aux sources de I’experience, Paris, puf, 1979.

Bion W. R. (1963),

Elements de psychanalyse, Paris, puf, 1979.

Bion W. R. (1967),

Page 128/142

Reflexion faite, Paris, puf, 1983.

Bleger J. (1967),

Symbiose et ambiguite, Paris, puf, 1981.

Bowlby J. (1969, 1973, 1980),

Attachement et perte, 3 vol., Paris, puf, 1978, 1978, 1984.

Brenman E. (1982), La separation: un probleme clinique.

Rev. fran?, de Psychanal, 1986, 4, 1159–1171.

Brousselle A. (1989), Portance et assise de l’identite, Rev. fran?, de Psychanal., LIII, 93–97.

Chasseguet-Smirgel J. (1988), Autres commentaires (questions de Cleopatre Athanassiou), Rev. fran?, de Psychanal., LII, 1167–1179.

Cramer B. (1985), Les psychoses infantiles et les etapes du developpe-ment de la separation et de l’individuation chez Margaret Mahler,

in S. Lebovici, R. Diatkine, M.

Soule, Traite de psychiatrie de I’enfant et de l’adolescent, PUF, 1985.

Delaite F., Nicollier D., de Senarclens B. (1990), Breve etude sur l’amour et la haine chez Freud, Bull. Societe suisse de Psychanal., 30.

Diatkine R. (1988), Destins du transfert,

Rev. fran?, de Psychanal., LII, 803–813.

Dolto F. (1985),

Solitude, Paris, Vertiges du Nord/Carrere.

Ellonen-Jequier M. (1986), A propos de la signification de certains m?canismes psychotiques, in Psychanalyse, adolescence et psychose, Baranes et coll., Paris, Payot.

Eskelinen de Folch T. (1983), Weversus I and You,

Int. J. of PsychoAnal, 64, 309–320.

Etchegoyen H. R. (1984), Les destins de l’identification, Rev. fran?, de Psychanal., 2, 873–901.

Etchegoyen H. R. (1986),

Los fundamentos de la tecnica psicoanalitica, Buenos Aires, Amorrortu Editores.

Faimberg H. (1987), Le telescopage des generations,

Psa. Univ, 1987, 46, 181–200.

Page 129/142

Fairbairn W. R. D. (1940), Les facteurs schizoides de la personnalite, RFP (1974), 10, 35–55.

Fairbairn W. R. D. (1941), A revised psychopathology of the psychoses and psychoneuroses, in Psychoanalytic Studies of the Personality, London, Henley and Boston, Routledge &amp; Kegan Paul, 1952.

Fairbairn W. R. D. (1952),

Psychoanalytic Studies of the Personality, London, Henley and Boston, Routledge &amp; Kegan Paul, 1952.

Ferenczi S. (1919), Nevroses du dimanche, in

OEuvres completes, t. 2, Paris, Payot, 1970, p. 314–318.

Ferenczi S. (1927), Le probleme de la fin de l’analyse, in OEuvres completes, t. 4, Paris, Payot, 1982, p. 43–53.

Firestein S. K. (1980), Terminaison de l’analyse (Revue generate de la litterature), Rev. fran?, de Psychanal., 44, 319–328.

Flournoy O. (1979),

Le temps d’une psychanalyse, Paris, Belfond.

Freud A. (1936),

Le moi et les mecanismes de defense, Paris, puf, 1949.

Freud A. (1960), Discusson of Dr. John’s Bowlby’s paper, The Psychoanalytical Study of the Child, 15, 53–62.

Freud A (1965),

Le normal et le pathologique chez I’enfant, Paris, Gallimard, 1968.

Freud A et Burlingham D. (1943),

War and Children, NY, Intern. Univ. Press, 1943.

Freud S. (1950a [1892–1899]), Extraits des lettres a Fliess, in La naissance de la psychanalyse, Paris, puf, 1969;

SE 1.

Freud S. (1950a [1895]), Esquisse d’une psychologie scientifique, in La naissance de la psychanalyse, Paris, puf, 1969;

SE 1.

Freud S. (1900a),

Page 130/142

L’ interpretation des reves, Paris, puf, 1967; SE 4–5,

GW 2–3.

Freud S. (1905d),

Trois essais sur la theorie de la sexualit?, Paris, Gallimard, 1968; SE7, GW5.

Freud S. (1909b), Analyse d’une phobie d’un petit garcon de cinq ans (le petit Hans), in Cinq psychanalyses, Paris, puf, 1970, p. 93–197;

SE 10, GW8.

Freud S. (1913c), Le debut du traitement, in

La technique psychanalytique, Paris, puf, 1970;

SE 12, GW 8.

Freud S. (1914c), Pour introduire le narcissisme, in

La vie sexuelle, Paris, puf, 1970, p. 81;

SE 14,

GW 10.

Freud S. (1914g), Rememoration, repetition, elaboration, in La technique psychanalytique, Paris, puf, 1953; SE 12, GW 8.

Freud S. (1915c), Pulsions et destins de pulsions, in

OEuvres completes, vol. XIII, Paris, puf, 1988, p. 161; SE 14, GW 10.

Freud S. (1915d), Le refoulement, in

OEuvres completes, vol. XIII, Paris, PUF, 1988, p. 187; SE 14, GW 10.

Freud S. (1915e), L’inconscient, in

OEuvres completes, vol. XIII, Paris, puf, 1988, p. 203; SE 14,

GW 10.

Freud S. (1917e [1915]), Deuil et melancolie, in

OEuvres completes, vol. XIII, Paris, puf, 1988, p. 259; SE 14,

Page 131/142

GW 10.

Freud S. (1916a), Passagerete, in

OEuvres completes, vol. XIII, Paris, puf, 1988, p. 319; SE 14,

GW 10.

Freud S. (1916–1917),

Lecons d’introduction a la psychanalyse, Paris, Payot, 1973; SE 15–16, GW 11.

Freud S. (1920g), Au-dela du principe de plaisir, in

Essais de psychanalyse, Paris, Gallimard, 1981, p. 43–115;SE 18, GW 13.

Freud S. (1921c), Psychologie des foules et analyse du moi, in Essais de psychanalyse, Paris, Gallimard, 1981, p. 123–217;SE

12,GW 13.

Freud S. (1923b), Le moi et le ca, in

Essais de psychanalyse, Paris, Gallimard, 1981, p. 221–275; SE 12, GW 13.

Freud S. (1924b [1923]), Nevrose et psychose, in

Nevrose, psychose et perversion, Paris, puf, 1973, p. 283;SE 19, GW 13.

Freud S. (1924c), Le probleme economique du masochisme, in Nevrose, psychose et perversion, Paris, puf, 1973; SE 19, GW 19.

Freud S. (1925h), La negation, in

Nevrose, psychose et perversion, Paris, puf, 1973;

SE 19,

GW 19.

Freud S. (1926d),

Inhibition, symptome et angoisse, Paris, puf, 1968;

SE 20,

GW 14.

Freud S. (1927e), Le fetichisme, in

La vie sexuelle, Paris, puf, 1970, p. 133;

SE 21,

Page 132/142

GW 14.

Freud S. (1930a),

Malaise dans la civilisation, Paris, puf, 1971

;SE 21, GW 14.

Freud S. (1933a),

Nouvelles conferences d’introduction a la psychanalyse, Paris, Gallimard, 1984; SE 22,

GW 15.

Freud S. (1937c), L’analyse avec fin et l’analyse sans fin, in Resultats, idees, problemes II, Paris, puf, 1985, p. 231; SE 23,

GW 16.

Freud S.

(1940a[1938]), Abregedepsychanalyse, Paris, puf, 1967; SE 23, GW 17.

Freud S. (1940e [1938]), Le clivage du moi dans le processus de defense, in Resultats, idees, problemes II, Paris, puf, 1985, p. 287; SE 23,

GW 17.

Gaddini E. (1981), Fantasmes defensifs precoces et processus psychanalytique, Bull. FEP, 17, 69–83.

Gibeault A. (1989), Destins de la symbolisation.

Rev. fran?, de Psychanal., LIII, a paraitre.

Glover E. (1955), Termination, in

Technique of Psychoanalysis, New York, International Universities Press, 1971, 627–640.

Green A. (1974), L’analyste, la symbolisation et l’absence dans le cadre analytique, NRP, 10, 225–258.

Green A. (1979), L’ angoisse et le narcissisme.

Rev. fran?, de Psychanal., 43, 45–87.

Green A. (1983),

Page 133/142

Narcissisme de vie et narcissisme de mort, Paris, Ed. de Minuit.

Greenson R. R. (1967),

Technique et pratique de la psychanalyse, Paris, puf, 1977.

Gressot M. (1979),

Le royaume intermediaire, Paris, puf.

Grinberg L. (1962), On a specific aspect of countertransference due to the patient’s projective identification,

Int.J. Psychoanal., 43, 2.

Grinberg L. (1964),

Culpay depresion, Madrid, Alianza Universidad Textos, 1983.

Grinberg L. (1968), On acting out and its role in the psychoanalytical process, Int.J.Psycho-Anal., 49, 172–178.

Grinberg L. (1980), A la recherche de la verite sur soi-meme, Rev. fran?, de Psychanal., 44, 297–317.

Grinberg L. (1981), Los suenuos del dia lunes, in

Psicoanalisis: aspectos teoricos y clinicos, Barcelona, Paidos.

Grunberger B. (1971),

Le narcissisme, Paris, Payot.

Grunert U. (1981), La reaction therapeutique negative pour redonner vie a un processus de detachement dans le transfert,

Bulletin FEP, 16, 17–32.

Guex G. (1950),

La nevrose d’abandon, Paris, PUF.

Guillaumin J. (1989), «L’objet de la perte dans la pensee de Freud», Rapport au XLVIIIe Congres des Psychanalystes de Langue fran?aise des Pays romans (Geneve, 1988), Rev. fran?, de Psychanal., LIII, 162–185.

Haynal A. (1977), «Le sens du desespoir», Rapport au XXXVI Congres des Psychanalystes de Langues romanes (Geneve, 1976),

Rev. fran?. de Psychanal., XLI, 17-186.

Haynal A. (1987),

Depression et creativite, Lyon, Ed. Cesura Lyon.

Haynal A. (1989), L’affect, cet inconnu, et son intrication dans la cure, Page 134/142

Rev. fran?. de Psychanal., LIII, 491–493.

Joseph B. (1985), Transference: the total situation,

Int. J. Psycho-Anal., 66, 447–454.

Kernberg O. (1975),

La personnalile narcissique, trad. Daniel Marcelli, Toulouse, Privat, 1980

(Borderline conditions and pathological narcissism, New York, Jason Aronson Ed., 1975).

Kernberg O. (1984), Ler

troubles graves de la personnalite: strategies psycho-therapeutiques, Paris, puf, 1989.

Klein M. (1935), Contribution a l’etude de la psychogenese des etats maniaco-depressifs, in Essais de psychanalyse, Paris, Payot, 1967.

Klein M. (1940), Le deuil et ses rapports avec les etats maniaco-depressifs, in Essais de psychanalyse, Paris, Payot, 1967.

Klein M. (1946), Notes sur quelques mecanismes schizoides, in Developpe-ments de la psychanalyse, Paris, puf, 1966.

Klein M. (1950), On the criteria for the termination of a psychoanalysis.

Int. J. Psycho-Anal., 31.

Klein M. (1952), Les origines du transfert,

Rev. fran?. de Psychanal., XVI, 204–214.

Klein M. (1957),

Envie elgratitude, Paris, Gallimard, 1968.

Klein M. (1959), Se sentir seul, in

Envie et gratitude et autres essais, Paris, Gallimard, 1968, p. 119–137.

Kohut H. (1971),

Le Soi. La psychanalyse des transferts narcissiques, Paris, puf.

Kris E. (1956), The recovery of childhood memories in psycho-analysis, in Psychoanal. Study of the Child, 11, 54–88.

Ladame F. (1987),

Les tentatives de suicide chez les adolescents, Paris, Masson, 2eed.

Laplanche J. (1980),

Problematique I: I’angoisse, Paris, puf.

Page 135/142

Laplanche J. (1987), La seduction generalisee aux fondements de la theorie et a l’horizon de la pratique psychanalytique. Conference au

Centre Raymond de Saussure, Geneve, le 9 mai 1987 (compte rendu par J.-M. Quinodoz in Bulletin Soci?t? suisse de Psychanalyse, 24, 98–99).

Laplanche J. et Pontalis J.-B. (1967),

Vocabulaire de la psychanalyse, Paris, puf.

Lax R. F., Bach S. et Burland J. A. (1986),

Self and object constancy. New York, London, Guilford Press.

Lebovici S. (1980), La fin de la psychanalyse et ses modes de terminaison, Rev. fran?. De Psychanal., 44, 236–263.

Liberman D. (1967), Entropia y information en el proceso terapeutico, Rev. de Psicoanal, 24, 1.

Limentani A. (1981), On some positive aspects of the negative therapeutic reaction, Int.J. Psycho-Anal., 62, 379–390.

Luquet P. (1962), «Les identifications precoces dans la structuration et la restructuration du moi», Rapport au XXII Congres des Psychanalystes de Langues romanes (Paris, 1961), Rev. fran? dePsychanal, 26, 117–301.

Mahler M. S., Pine F. et Bergman A. (1975),

La naissance psychologique de l’etre humain, Paris, Payot, 1980.

Maldonado J. L. (1989), On negative and positive therapeutic reaction, Int. J. Psycho-Anal., 70, 327–339.

Manzano J. (1989), «La separation et la perte d’objet chez l’enfant», Rapport au XLVIIIe Congres des Psychanalystes de Langues romanes (Geneve, 1988),

Rev. fran?. de Psychanal., LIII, 241–272.

Meltzer D. (1966), The relation of anal masturbation to projective identification, Int.J. Psycho-Anal., 47, 335–342.

Meltzer D. (1967),

Le processus psychanalytique, Paris, Payot, 1971.

Meltzer D. (1975), Adhesive identification, in

Contemporary psychoanalysis, vol. 2, p. 289–310.

Meltzer D. (1979),

Page 136/142

Le developpement kleinien de la psychanalyse, t. 1: L’evolution clinique de Freud, Toulouse, Privat, 1984.

Meltzer D. (1986), Le conflit esthetique: son role dans le developpement psychique.

Bulletin GERPEN , vol. 6, mars 1986.

Meltzer D., Bremmer J., Hoxter S., Weddell D. et Wittemberg L. (1975), Explorations dans le monde de l’autisme, Paris, Payot, 1980.

Padel J. (1973), La contribution de W. R. D. Fairbairn (1889–1965) a la theorie et a la pratique psychanalytique,

Bulletin FEP, 2,9-21.

Palacio Espasa F. (1988), Considerations sur le narcissisme a la lumiere de l’agressivite et de la destructivite de la vie psychique,

Bull. Societe suisse de Psychanal., 26,4–9.

Pine F. (1979), On the pathology of the separation-individuation process as manifested in later clinical work: an attempt at delineation,

Int. J. Psycho-Anal, 60, 225–242.

Pontalis J.-B. (1974), A propos de Fairbairn: le psychisme comme meta-phore du corps, NRP, 10, 56–59.

Pontalis J.-B. (1981), Non, deux fois non,

NRP, 24, 53–73.

Quinodoz D. (1984), «L’accident en tant que revelateur de la pulsion de mort», Symposium fep sur la pulsion de mort, Marseille, 1984,

Bulletin FEP, 25, 95–99.

Quinodoz D. (1987a), Le setting psychanalytique: organe de la fonction contenante, Bulletin Societe suisse de Psychanal., 24,1 8-24.

Quinodoz D. (1987b), «J’ai peur de tuer monenfant» ou: (Edipe abandonne, (Edipe adopte, Rev.

fran?, de Psychanal., 6/1987.

Quinodoz D. (1989), Les «interpretations dans la projection», Rev. fran?, de Psychanal., LIII, 103–110.

Quinodoz D. (1990), Vertigo and object relationship,

Int. J. of PsychoAnal, 71, 53–63. En fran?ais: «Le vertige dans la cure», Rev. fran?, de Psychanal., LIV, 493–509.

Quinodoz J.-M. (1984), Formes primitives de communication dans le transfert et relation d’objet, Page 137/142

Rev. fran?, de Psychanal., 48, 571–580.

Quinodoz D. (1985), «Manifestations somatiques, relation d’objet melan-colique et pulsion de mort au cours du processus psychanalytique», Symposium fep sur la pulsion de mort, Marseille, 1984, Bulletin FEP, 25, 101–105.

Quinodoz D. (1986), Identifizierung und Identitat in der weiblichen Homosexualitat, Zeitschriftf. psychoan. Theorie und Praxis, 1, 82–94.

Quinodoz D. (1987), Des «reves qui tournent la page»,

Rev. fran?, de Psychanal., 51, 837–838.

Quinodoz D. (1989), Female homosexual patients in psychoanalysis, Int. J. of Psycho-Anal., 70, 55–63.

Quinodoz D. (1989), «Les interpretations de l’angoisse de separation dans la cure psychanalytique», Rapport au XLVIII Congres des Psychanalystes de Langue fran?aise des Pays romans (Geneve, 1988),

Rev. fran?. de Psychanal., LIII, 5-67.

Quinodoz D. (1989), Implications cliniques du concept psychanalytique de pulsion de mort, Rev. fran?, de Psychanal., LIII, 737–749.

Quinodoz D., Bahler V., Charbonnier G., Delaite F., Grabowska M.-J., Nicollier D., von Siebenthal Rodriguez A. (1989), Contributions des psychanalystes de Suisse romande aux problemes de l’angoisse de separation, de la perte de l’objet et de deuil, Rev. fran?. de Psychanal, LIII, 111–117.

Rank O. (1924),

Le traumatisme de la naissance, Paris, Payot, 1968.

Reich A. (1950), On the termination of analysis, in

Psychoanalytic Contributions, NY, Intern. Univ. Press, 1973, p. 121–135.

Rentschnick P. (1975),

Les orphelins menent le monde, Geneve, Medecine et Hygiene.

Resnik S. (1967), La experiencia del espacio en el «setting» analitico, Revista Urugayana de Psicoanalisis, 9, 293–308.

Rickman J. (1950), On the criteria for the termination of an analysis, Int. J. Psycho-Anal., 31, 200–201.

Rosenfeld H. R. (1947), Analyse d’un etat schizophrenique accompagne de depersonnalisation, in Etats psychotiques, Paris, pup, 1976, p. 19–45.

Page 138/142

Rosenfeld H. R. (1964), A propos de la psychopathologie du narcissisme, in Etats psychotiques, Paris, puf, 1976, p. 219–232.

Rosenfeld H. R. (1964), Recherche sur le besoin des patients nevroses et psychotiques de produire des

acting-out durant leur analyse, in

Etats psychotiques, Paris, puf, 1976, p. 259–279.

Rosenfeld H. R. (1971), Les aspects agressifs du narcissisme: un abord clinique de la theorie des instincts de vie et de mort, trad, de l’angl. G. Diatkine, NRFP, 1974, 13, 205–221.

Rosenfeld H. R. (1983), Primitive object relations and mechanisms, Int. J. Psycho-Anal., 64, 261–267.

Roustang F. (1976),

Un destin si funeste, Paris, Seuil.

Saint-Exup?ry A. de (1946),

Le Petit Prince, Paris, Gallimard.

Sandier J., Kennedy H., Tyson R. (1965),

Techniques de psychanalyse de I’enfant. Conversation avec Anna Freud, Paris, Privat.

Saussure J. de (1987), Commentaires sur les normes de 1’API relatives a la formation (1983 et 1985),

Bulletin Societe suisse de Psychanal, 22, 13–18;

Bulletin FEP, 29, 23–28.

Segal H. (1956), La depression chez le schizophrene, in Delire et creativite, Paris Ed Des Femmes, 1987, p. 207–222.

Segal H. (1957), Notes sur la formation des symboles, in Delire et creativite, Paris, Ed. Des Femmes, 1987, p. 93–120.

Segal H. (1962), Les facteurs curatifs dans la psychanalyse, in Delire et creativiete, Paris, Ed. Des Femmes, 1987, p. 123–142.

Segal H. (1964),

Introduction a I’ceuvre de Melanie Klein, Paris, puf, 1969.

Segal H. (1967), La technique de Melanie Klein, in

Delire et cr?ativit?, Paris, Ed. Des Femmes, 1987, p. 19–56.

Page 139/142

Segal H. (1978), On symbolism,

Int. J. Psycho-Anal., 59, 315–319.

Segal H. (1979),

Melanie Klein: d?veloppement d’une pensee, Paris, puf, 1982.

Segal H. (1983), Some clinical implications of Melanie Klein’s work. Emergence from narcissism, Int. J. Psycho-Anal., 64, 269–276.

Segal H. (1986), De l’utilite clinique du concept de pulsion de mort, in La pulsion de mort, I Symposium de la Federation europeenne de Psychanalyse (Marseille, 1984), Paris, puf, 1986.

Segal H. (1988), Sweating it out,

The Psychoanalytic Study of the Child, vol. 43, 167–175.

Segal H. et Bell D. (1989),

The theory of narcissism in the work of Freud and Klein, a paraitre.

Spira M. (1985),

Creativite’ et liberte psychique, Lyon, Ed. Cesura Lyon.

Spitz R. A. (1957),

Le non et le oui, Paris, puf, 1962.

Spitz R. A. (1965),

De la naissance a la parole, Paris, puf, 1968.

Strachey J. (1957), Editor’s introducton (to «Mourning and Melancholia») SE 14, p. 239–242.

Strachey J. (1959), Editor’s introduction (to «Inhibition, symptom and anxiety») SE 20, p. 77–86.

Tomassini M. (1989), Portance et identification introjective, Rev. fran?. de Psychanal., LIII, 119–123.

Tustin F. (1981),

Autistic States in the Children, London and Boston, Routledge.

Valcarce-Avello M. (1987), Significado y functidn del juego infantil: el punto de vista del psicoanalisis,

Psiquis, vol. 8, 11–23.

Wallerstein R. S. (1985), How does self psychology differ in practice?

Int. J. of Psycho-Anal, 66, 391–404.

Page 140/142

Wallerstein R. S. (1987), Avant-propos.

Brochure de l’Association psychanalytique Internationale, Londres, Publications de l’API.

Wallerstein R. S. (1987), One psychoanalysis or many?

Int. J. of PsychoAnal., 69, 5-21.

Wender L. et coll. (1966), Comienzo y final del sesion. Dinamica de ciertos aspectos transfercnciales y contratransferenciales, Buenos Aires, Actas.

Wiener P. (1985), Attachement et perte, vol. 3: La perte, de John Bowlby, Rev. fran?. de Psychanal, 49, 1598–1600.

Winnicott D. W. (1945), Le d?veloppement affectif primaire, in De la p?diatrie a la psychanalyse, Paris, Payot, 1969, p. 33.

Winnicott D. W. (1951), Objets transitionnels et phenomenes transitionnels, in De la p?diatrie a la psychanalyse, Paris, Payot, 1969, p. 109.

Winnicott D. W. (1955), Les aspects metapsychologiques et cliniques de la regression au sein de la situation analytique, in

De la pediatrie a la psychanalyse, Paris, Payot, 1969, p. 131.

Winnicott D. W. (1955–1956). Les formes cliniques du transfert, in De la pediatrie a la psychanalyse, Paris, Payot, 1969, p. 185.

Winnicott D. W. (1958),Za

capate d’etre seul, in De la pediatrie a la psychanalyse, Paris, Payot, 1969, p. 205.

Winnicott D. W. (1960), Distorsion du moi en fonction du vrai et du «faux self», in Processus de maturation chez l’enfant, Paris, Payot, 1969, p. 115.

Winnicott D. W. (1971),

Jeu et realite, Paris, Gallimard, 1975.

Zac J. (1968), Encuadre y acting out. Relacion semana – fin de semana.

Rev. de Psicoanal., 25, 27–64.

Zac J. (1971), Un enfoque metodologico del establecimiento del encuadre, Rev. de Psicoanal., 28, 593–610.

Примечания

Page 141/142

1

Здесь и далее цитаты из «Маленького Принца» приведены в переводе Н. Галь (1979) 2

Здесь и далее – связанных с трансфером, переносом. –

Примеч. пер.

Page 142/142